Когда мне страшно, когда мне трудно, когда хочется упасть, я вспоминаю ту ночь… Тогда тоже был такой же или почти такой же влажный, осязаемый воздух и такое же скопление и беспрерывное движение, такое же роение людей, жаждущих свободы, только там их было еще больше – в десятки, в сотни, в тысячи раз! А первый, кого я там увидел, был тот убогий человечек… И даже не человечек, а полчеловечка! Его кажущаяся очень большой голова сидела на узких плечах, прикрепленных прямо к тазу, туловище практически отсутствовало – такой вот несчастный убогий калека. Он шел сквозь толпу медленно, с трудом переставляя свои несоразмерно длинные ноги. Он был меньше меня вполовину! Я встретился с ним взглядом. В его глазах была жажда свободы. Мне кажется, если бы в тот момент ему предложили выбор: его недостающее туловище или свобода, свобода России – он выбрал бы последнее. (Будь я скульптором, я бы поставил ему там же, перед Белым домом памятник, как памятник Свободе! И никаких излишеств, никакого ложного пафоса – одна простая бронзовая фигурка несчастного, да нет, счастливого уродца!) В его глазах была жажда свободы, а я смотрел на него и думал: «Зачем ты сюда пришел, ведь если начнется паника, тебя сразу затопчут». А паника была вполне возможна, особенно под утро, когда все устали и изнервничались и началась самая настоящая шпиономания, и когда меня взяли… Да! Чёрт! Чёрт побери, меня там тоже взяли! (Им не понравилось, что я в плаще и берете, подумали что «альфовец», тоже мне, нашли «альфовца».) Взяли… – Тебя периодически берут, пора бы уже и привыкнуть! – А потом я увидел Андрея Битова и от растерянности остановился – в двух шагах, прямо напротив. (У него были закрыты глаза и он меня не видел.) Он был очень красив, как, наверное, бывают красивы только писатели в минуты творческого вдохновения. Я не могу сказать, что Андрей Битов – мой самый любимый писатель, видимо, он все-таки для меня сложноват, «Пушкинский дом» пришлось прочесть дважды, прежде чем понять, но сути это не меняет, он – писатель, настоящий писатель! Это для меня, как чудо, – он сидит в своей каморке, в своей кухоньке, в своем кабинетике и – разговаривает со мной… Он не знает меня, Евгения Золоторотова, он даже не догадывается о моем существовании, а разговаривает именно со мной – вот что меня всегда в писательстве поражало! А он стоял, не открывая глаз, красивый и загадочный, и, как мне кажется, тоже
