Свечка. Том 1 полностью

Там, кстати, тоже был священник – длинный, худой, жалкий, – поставил бумажные иконки прямо на мокрые бетонные плиты и монотонно тянул что-то свое. Мы, защитники Белого дома России, – кто вежливо, кто снисходительно улыбаясь, обходили его стороной, а некоторые просто отворачивались, и я тоже отвернулся и больше в его сторону не смотрел, потому что его присутствие коробило и даже, не побоюсь этого слова – оскорбляло. Почему? А вот почему: нас позвали защищать свободу, и мы пришли и защищали, мы делали то, что было нужно всем, а он делал то, что было нужно ему. Они всегда делают то, что нужно только им.

А один случай меня просто возмутил, хотя и давно это было, сколько лет прошло, а возмущение до сих пор осталось. Это случилось еще во времена моего студенчества, когда мы ходили на байдарках по рекам К-ской области. Устроив привал поблизости от расположенного в тех местах монастыря, в котором, по преданию, Достоевский по пути на каторгу свечку поставил, мы отправились туда, но обнаружили не монастырь, а тюрьму, точнее лагерь, местные почему-то называли его «четверкой». Позднее мы все же встретили церковь, где в это время шла служба, а я, как некрещеный, не пошел. И вот, стоя у железных ворот на высоком каменном крыльце, я наблюдаю следующую картину (но вот что возмутительно: там не только один я был, там и другие люди стояли, но никто даже не обратил на это внимания, как будто это нормально, никто, кроме меня, не возмутился, и это вдвойне, втройне возмутительно!): он – лоб здоровый, ему ничего не будет, небось еще недавно портвейн стаканами заглатывал, что ему от крошки грязи, а ребенку? А главное – серьезно так! У них вообще все серьезно, и эта их серьезность меня и убивает! Серьезно. Лоб здоровый такой, в стеганой безрукавке поверх толстого, домашней вязки свитера, в сапогах, сейчас точно не помню, но, кажется, в сапогах, однако, если даже их не было, их следовало бы придумать, в кирзовых, разумеется, в «смазных», как Бунин в «Антоновских яблоках» писал, и вот – несет он из церкви, из-за приоткрытых железных ворот сюда, к нам, на крыльцо булочку эту на ладони, а другой рукой ту ладонь поддерживает, чтобы вроде как не уронить… Ну не булочку, знаю, просфору или просвиру, это, кажется, одно и то же, и в принципе ничего не меняет, я о другом – к чему вообще такие демонстративные меры предосторожности? А дальше – он садится прямо напротив меня на грязную ступеньку (было сыро) и начинает эту булочку поглощать! Что называется – с видимым удовольствием на лице. Нет, он не положил ее в рот и не сжевал, как это сделал бы на его месте всякий нормальный человек, а ел медленно и долго, да так, как нормальному человеку и в голову не придет! Он ел, не приближая еду к себе, а держа ее на ладони на расстоянии почти вытянутой руки, и тянулся к ней туловищем, шеей, губами – не по-человечески, а, я бы сказал, по-звериному! И ел тоже, я бы сказал, по-звериному, склоняя голову то влево, то вправо. А церковная эта булочка была черствая совсем, сухая, даже на вид сухая, у меня горло царапало, когда он ел, а на лице его при этом было не удовольствие даже – блаженство. (Я все-таки думаю, что это для меня он блаженство изображал, так сказать, для публики, видел, что мне не нравится, вот и изображал, один раз даже глаза на меня поднял, и я их увидел, недобрые они у него, ох недобрые… Какое уж тут блаженство, если глаза такие недобрые? Я выдержал его взгляд, и больше он на меня не смотрел.) А рядом жена его стояла, этакая клуша с сонным лицом, в китайском пуховике и теплом платке (помню, всё помню, в деталях помню – вот как меня этот случай возмутил!) И тут же ребеночек их маленький, то ли мальчик, то ли девочка, одет так, что не разберешь, лет трех – трех с половиной, тоже сонный, ко всему безразличный, – просто стоит и смотрит. А папаша закончил наконец свою трапезу, крошки с ладони языком слизнул, перекрестился (они всегда крестятся: зевнут – крестятся, икнут – крестятся, это я там тоже наблюдал), перекрестился, значит, и вдруг – на сырых и грязных каменных плитах паперти (а ведь это была паперть!) замечает две упавшие крошки… (Я даже думаю, что не было крошек вовсе, и он проделал это, чтобы еще больше меня возмутить, а может, и были.) И вот, он, значит, одну поднял и себе в рот положил, а другую – ребеночку в ротик запихнул!