Я помню ту ночь в деталях, а вот последовательность событий почему-то путается. Не помню уже, когда встретил решительную, насупленную Цыцу с изящной узорчатой палкой для выбивания ковров (я сразу понял – это чтобы сражаться с «Альфой», но и не подумал на эту тему пошутить, видимо, жажда свободы отменяет юмор, наоборот, я подумал: «У Цыцы хоть что-то, а я вообще с голыми руками».) Но первым, это совершенно точно, я встретил там Геру! С мокрыми взлохмаченными волосами и с всклокоченной бородой, он волочил за собой гремящую, скрежещущую по бетонным плитам, длинную, тяжелую арматурину к одной из окружавших Белый дом нелепых и бессмысленных баррикад. «Скажи – моя лучше всех!?» – крикнул он, горделиво указывая взглядом на сооружаемую под его мудрым руководством баррикаду – одно время мой бывший друг учился в архитектурном. Это было что-то в стиле Фернана Леже, и при первом взгляде творение Гериного гения заставило меня содрогнуться: если действительно здесь что-нибудь начнется, то торчащие во все стороны арматурины станут чудовищными шампурами. К счастью, не началось, и, как я сейчас понимаю, не могло начаться…. Удивительным образом, все обошлось, насколько я знаю, во всей той огромной неорганизованной толпе нервных, взвинченных людей не произошло ни одного несчастного случая, не было ни одного сердечного приступа, никто даже не простудился! В том числе и я. Хотя вначале был уверен, что этого не избежать, горло болело, а я, как назло, забыл дома фарингосепт. Собирался впопыхах, Алиска, маленькая еще, плакала, и Женька прикладывала платок к глазам, как будто провожала меня на войну. Оделся-то я тепло: свитер, плащ (из-за которого меня взяли), мой любимый черный берет, а вот с обувью сплоховал, просто не обратил на нее внимания: как был в старых любимых сандалиях, так в них и пошел. И ноги от дождя промокли еще до того, как добрался до Белого дома. А возвращаться было нельзя: во-первых – комендантский час, во-вторых, во второй раз Женька могла не отпустить, а в-третьих (в этом стыдно себе признаться и страшно сейчас представить), я мог сам остаться дома… А фарингосепт, как всегда, забыл… И, чтобы окончательно не простудиться, вынужден был почти безостановочно ходить, и я ходил, ходил, вглядываясь и вслушиваясь… Периодически Руцкой, которого все тогда любили, делал по радио страшноватые объявления, что-то вроде: «Тот, кто приблизится ближе, чем… Стреляем без предупреждения», а я все ходил и ходил, делая иногда кратковременные остановки: съел бесплатный бутерброд с колбасой и запил бесплатным же кофе (их раздавали всем желающим), поболтал с «вооруженной до зубов» Цыцей, постоял напротив Андрея Битова (тогда же возникла надежда, что, возможно, встречу и Евгения Александровича, но этого не случилось, так до сих пор не знаю, был ли он там в ту ночь), мысленно попросил прощения у мамы за свой вынужденный обман (пришлось сказать, что еду к друзьям на дачу), встретил еще несколько знакомых: с кем-то перемолвился словечком, кому-то только кивнул, а дождь все сыпал и сыпал – мелкий, но совершенно не раздражающий, а я ходил и ходил, пока не почувствовал, что
Я понял это не тогда, а уже позже, чуть ли не через несколько лет: все боялись, а не надо было бояться, все паниковали, а не надо было паниковать, все ждали «Альфу»», а не надо было ее ждать, она бы не появилась там, ни при каких обстоятельствах! Как будто
