Свечка. Том 1 полностью

Если на первый вопрос у меня нет ответа, то на второй я его просто не знаю. Остолопы – гаврики? Впрочем, эта женщина в черном, кажется, и не ждет от меня ответа, она меня не спрашивала, а самоутверждалась так на публике, если считать публикой опять же меня. Ходит, выставляя свою худобу напоказ, как будто только вчера похудела… Но что же я молчу? Я должен, говорить! «Говори!» У меня заявление! То есть я хочу сказать, что я вспомнил все, что было пятого апреля сего года, где я был и что делал. И с кем встречался. А если вас интересуют именно девочки, то в тот день я знал их в количестве трех штук, то есть, ха-ха, пятого апреля я общался с тремя девочками. Фамилия первой Рыжикова, а двух остальных можно узнать по журналу приема… Уходит так же, как и пришла. (Лобком вперед.) – Не хами. – Я не хамлю, а цитирую друга. – Ты бы лучше не цитировал, а сказал то, что сказать собирался. – Не сказал, согласен. Но как говорить в эти черные очки – как в пропасть, точнее, как в две пропасти, – не то что отклика не услышишь – эха не дождешься! Подлая придумка эти черные очки: человек смотрит тебе в глаза, все видит и все про тебя понимает, а ты смотришь в его черные очки, ничего не видишь и ничего не понимаешь. Забавно, что женщиной в черном я назвал мою Женьку сразу, как только ее увидел (по аналогии с романом Коллинза, который тогда читал) – так про себя тогда и сказал: «Женщина в черном», хотя, конечно, понимал, что передо мной не женщина, а девушка (и позже в этом убедился!), но, что особенно интересно, это был тот редкий, можно сказать – редчайший, и более того – единственный случай в моей жизни, когда женщина (девушка конечно же) не только мне не понравилась, но вызвала прямо противоположное чувство, и я (я это точно помню!), я даже подумал, что никогда на ней не женюсь. «Если я когда-нибудь на ком-нибудь женюсь, то только не на ней», – подумал я. (А слово «судьба» не пустой звук?) «Ну, что с ним будем делать?» – спросил Дерновой, обводя взглядом всех членов комсомольского бюро. Это случилось «на бюро», когда меня разбирали за то, что я второй раз за год потерял комсомольский билет; их сидело там человек семь мужиков и она одна – девушка, секретарь – вела протокол. Она была в черной водолазке под самый подбородок. «Ну что…» – повторил Дерновой начало своего вопроса, прерывая общее молчание, это был у них почти ритуал, я потом еще два раза терял этот несчастный билет и хорошо изучил этого человека: сначала Дерновой задает вопрос целиком, и все молчат, а потом повторяет только первую его часть, и начинается обсуждение. Речь шла об исключении из комсомола, чего я очень боялся – исключение из комсомола влекло за собой исключение из института. Автоматом. Хотя, как я сейчас понимаю, исключать меня они не собирались, хотели лишь попугать, поэтому говорили исключительно об исключении. Наконец все сказали, что должны были сказать, и, замолчав, разом посмотрели на Дернового. А он взглянул на меня, усмехнулся (видимо, вид у меня был жалкий), потер свой горбатый нос, улыбнулся, обнажая длинные желтые зубы, и обратился к членам бюро:

– А может, женим его? Женатые комсомольцы билетов не теряют.

(Два раза потом терял!) Члены бюро оживились, а Дерновой загадочно и важно продолжал:

– Вот наш секретарь – Мещанская Евгения. Учится на заочном, переводится на дневное. Надежный товарищ, в трудную минуту всегда подставит… плечо…