У вас нет шансов, товарищ Золоторотов. Я раньше желала, чтобы вы из тюрьмы сбежали, и когда это случилось, для меня это был самый большой праздник в жизни. Я почему-то думала, уверена была просто, что вы ко мне придете, и по улице рядом с домом ходила, потому что дома у нас засада все время сидела. Три дня водку жрали, ну и мать с ними в две глотки. Их командир допился до того, что стал матери кричать: «Убери эту икону! Эти кинжалы мне чеченцев напоминают. Они такими кинжалами нашим ребятам глотки перерезали!» Мать ее в шкаф спрятала, а тот – нет: «Я ее все равно чую». Отнесла соседке, старухе столетней, сумасшедшей. Та стала на шкаф ее пристраивать, а икона свалилась и бабку в лоб, а она, я ж говорю, тяжелая – и насмерть. Мать испугалась, говорит, нас за эту икону привлекут, надо ее куда-нибудь деть. Понесла в церковь, а там говорят, у нас своих полно. В антикварку: «Она не ценная». А тут от ихней церкви автобус отправлялся в К-скую область с этими, как их, паломниками, в монастырь какой-то, и мать с собой ее взяла, а вернулась без нее, говорит, она ее там на какие-то кирпичи поставила, чтобы повыше, кто захочет – возьмет… Да что это я вам рассказываю, зачем это вам…
Я знаю, я перед вами виновата, как ни один человек перед другим не может быть виноват, но я не знаю, что делать, тьфу! Это я не в вас плюю, а в себя – тьфу, гадина!
Проснулся я сегодня в чем лег – в ботинках и пальто, открываю глаза, а с телеэкрана поп что-то втирает. Никогда их не слушал, а тут прислушался. Верить не верю, а слушаю, потому что вижу – сам не верит в то, что говорит. То есть умом, может, и верит, а сердцем – нет. Ум заставить врать легко, сердце… Глаза врут. А как я могу словам человека верить, если глазам его не верю? Успех моего бизнеса в том и заключается, что я в глаза партнера или контрагента время от времени заглядываю и, если не верю, договор не подписываю. Но рассказывал интересные вещи… Про какую-то шлюху, перед которой все нынешние путаны отдыхают. Представляешь, напросилась на корабль, на котором монахи из монастыря в монастырь плыли, и всех их там по пути перетрахала. Вот это баба! Ну а потом, понятно, покаялась, ушла в пустыню и прожила там одна сорок лет. Было, не было – не мое дело, иной раз то, чего не было, в тысячу раз важней того, что было…
Но смотрю я на этого попа, смотрю ему в глаза… А это даже не просто поп, а епископ, епископ Иоанн, я про него знал, конечно, видел на тусовках, но не слушал никогда. А тут слушаю и думаю: что будет, если монастырь возглавит бывшая бандерша? Я не в том смысле, что она будет своих монахинь призывать клиентов обслуживать, всё гораздо тоньше или, как теперь говорят, духовней. Она – настоятельница или, как там, игуменья, и все, что положено ей, игуменье, делать – делает. То есть телом она – монахиня, а в душе – бандерша.
А ведь, как они сами без конца повторяют, главное то, что в душе.
Первые сорок лет я прожил в этой стране. Последние сорок или сколько там осталось я хотел бы прожить, как та баба, в пустыне…
На лекциях в Высшей школе милиции нам рассказывали, что по делу Чикатило расстреляли двух невиновных, а сколько народу посадили – вообще неизвестно. Жалко! Жалко мне этого Золоторотова, а помочь пока не могу. А Космачев – трус! Кошка черная дорогу перебежит – останавливается, а если видит, что навстречу идет компания подростков, переходит на другую сторону улицы. На этом, на его трусости я решил сыграть. Испугать и заставить самого во всем сознаться. Мне не поверят, а ему-то поверят, никуда не денутся, когда он с повинной явится. Я узнал его телефон в телефонной книге и позвонил… Он спросил, кто я. Я ответил: русский националист, правда, не сказал, что одиночка, чтобы он не подумал, что я один. «Что вам от меня нужно?» – «Мы всё про вас знаем». – «Что?» – «Всё». У него голос дрожал от страха. Завтра я с ним встречаюсь. Покажу ему его «Дело» и, не дав опомниться, заставлю там же написать явку с повинной.
Здравствуй, друг!
