В совсем другом положении находились институты в городах, расположенных вблизи столиц или старых университетских городов, располагающих крупными профессорскими силами. Профессора старых университетов ездили на две-три недели по несколько раз в год в новые институты и читали курс лекций. Так было, например, у нас в Орле. Курс западной литературы на факультете русского языка и литературы читал известный знаток западной литературы, профессор Харьковского университета С. Утевский. На математическом факультете читал лекции профессор Московского университета Огородников.
Курс русской литературы у нас читал старый, известный в научных кругах профессор А.М. Путинцев, умерший перед войной. Профессор Путинцев попал в Орел в качестве. ссыльного. Он был сослан сначала из Ленинграда в Воронеж, а затем из Воронежа в Орел[247]. По этому поводу студенты довольно зло острили: «Вот если бы доблестные органы НКВД не были так бдительны, то мы и не услышали бы знаменитого профессора. Спасибо НКВД». Профессор Путинцев пользовался исключительным уважением и любовью студентов. Его научные концепции, его, часто далекая от марксистской, трактовка литературных явлений – все это не могло не сказаться благотворно на развитии студентов, на их образовании. Вполне понятно, что такой профессор не мог не испытывать прямо-таки страданий, когда он видел перед собой студента, не знающего простых правил русской грамматики.
Когда я поступал в пединститут в 1932 году, экзаменов не было. На литературный факультет было принято около 40 человек. Первый выпуск 1936 года состоял из 14 человек. Остальные, выражаясь официальным термином, отсеялись. Отсеялись, бросили учение потому, что уже при переходе со второго на третий курс нужно было сдавать экзамены.
Я вспоминаю ряд таких «отсеявшихся» студентов. Студент Б. закончил рабфак. Писал абсолютно безграмотно, хотя много читал, любил и знал литературу. Студент К. закончил 8 классов школы-девятилетки. Писал с массой ошибок. Студент Л. закончил всего 5 классов школы, потом какие-то курсы. Писал совершенно неграмотно. Не мог более или менее связанно выразить свою мысль.
С большим трудом они дотянули до середины второго курса и ушли из института.
Студент Л. говорил, что он вообще не может учиться, так как ничего не понимает. А между тем он, после того как ушел из института, получил место инспектора Курского облоно[248] по ликвидации неграмотности. Через два года я встретил его в Жуковском районе Орловской области. Он занимал место директора одной из средних школ и даже. преподавал русский язык и литературу в 6 классах. Что он преподавал, я до сих пор понять не могу: он был в буквальном смысле слова малограмотным, совершенно неразвитым человеком. Стоит ли говорить, что Л. был членом партии, до поступления в институт – активным комсомольским работником. По партийной линии он и получал назначения.
Студент Б., который ушел из института из-за своей малограмотности, тоже преподавал где-то на рабфаке литературу. Студент К., беспартийный, проявил больше скромности и такта: он устроился в Тургеневский музей в Орле научным сотрудником.
Я снова должен сделать оговорку. Эти примеры не должны создавать впечатления у тех, кто будет читать мою работу, что все студенты были малограмотными. Вместе со мной поступали окончившие успешно школы-девятилетки, поступали старые опытные преподаватели начальной школы, не имевшие высшего образования. И те 14 человек, которые кончили институт, стали неплохими преподавателями.
Кончил институт я уже в то время, когда студентам предъявлялись новые требования, вытекающие из тех реформ, которые были проведены в высших учебных заведениях. Эти требования и привели к тому, что из 40 человек, поступивших на первый курс, закончили институт только 14 человек. В чем же заключались новые требования?
Прежде всего, нужно отметить, что они касались и студентов, и профессоров. Профессор должен был теперь строго требовать от студента знания предмета, а студент должен был знать его, должен был усиленно работать. Если до этого не было экзаменов, а только зачеты, то теперь, с середины тридцатых годов, вводились строгие экзамены. С каждым годом требования к студентам повышались. В течение 1934, [19]35, [19]36 годов студенты всех курсов литературного факультета должны были написать несколько диктантов. Студентов, плохо знающих грамматику, не переводили на следующий курс. Все это заставляло студентов усиленно заниматься, а многих, которые увидели, что не справятся, заставило уйти из института.
Таким образом, уже выпуск 1936 года был нормальным. Это был первый выпуск учителей, знающих свой предмет и, конечно, грамотных.
