5. 5. 42. Прошла, по-видимому, опасность для Коли. М.Ф. вступила в полосу послетифозного голода. Что делать – ума не приложу. Никакая крапива не помогает. Чем мне их кормить? Хорошо, что она получает свой паек на дом. Если бы узнали, что у нас в доме тифозная больная, то нас Колей подвергли бы карантину, кажется, на месяц. Это значило бы, что никто из семьи больного не мог бы выйти на улицу. Пайки им должны бы были приносить соседи. Никакого контроля за этими соседями нет. Некоторые семьи вымирали. Потому что они даже не могут пойти пожаловаться. Сестры тоже иногда должны обслуживать таких больных. Но сестер и мало, и они все вроде Бедновой. Вообще, немцы занимают по отношению к русскому населению в этих делах позицию невмешательства: кто выживет – пусть выживает, помрет – сам виноват. Надоело. Надоело бояться, надоело голодать, надоело ждать чего-то, что, по-видимому, никогда не сбудется.
8. 5. 42. Весна. Такая чудесная пора, особенно в нашем городе. Но сейчас мы ее чувствуем только желудками: едим крапиву, лебеду и еще какие-то гнусные травы. Парки закрыты и минированы. Деревья, эти чудесные старые липы и клены, или разбиты снарядами, или порублены немцами, вернее, русскими женщинами, на постройку бункеров и прочей военной гадости. На улицах нет почти совсем никого. Развалины. И только дворцы, как какой-то призрак, торчат над городом. Рассказывают, что немцы расстреливали евреев и коммунистов у «Девушки с кувшином»[197]. Не нашли иного места, проклятые.
9. 5. 42. Сегодня к нам приходил городской голова и сказал, что он переезжает на такую же должность в Павловск и будет хлопотать, чтобы и нас туда перетащить. Все-таки это уже не на самом фронте, а в трех километрах от него. Может быть, там будет лучше.
М.Ф. поправляется изумительно быстро. Мне кажется, что у нее есть какие-то секретные питательные ресурсы, которые она употребляет, когда нас с Колей нет дома. Перестала-таки просить еды. И вообще выглядит для ее болезни и для нашего времени гораздо лучше, чем должно бы это быть. Слава Богу. Отпадает еще одна тяжесть. А что это, так сказать, неэтично, то-то ли мы видали.
12. 5. 42. Сегодня с нами произошло еще одно маленькое чудо. Привез мне в дезинфекцию с фронта обмундирование молоденький ефрейтор. Пока ждали дезинфекции, мы с ним разговорились. Они очень любят говорить о своих мирных делах. Оказался архитектором из Мюнхена.
Я так в него и вцепилась. Мюнхен. О его соборе я мечтала всю жизнь. Поглядеть бы. Ну он, конечно, растаял и начал мне рассказывать. Причем перешел на баварский жаргон. Когда он говорил на литературном языке, я еще что-то понимала, а как зашипел по-баварски – я хоть бы слово. Но все равно сидела, качала головой, поддакивала. Разговор был самый оживленный. В разгар его пришел Коля. Архитектор спросил меня, кто это, мой отец? И когда я сказала, что муж – был совершенно потрясен. Спросил, кто он по специальности, и, узнав, что историк, сорвался с места и залепетал, что он сию минуту вернется, просит меня его подождать, что обмундирование заберут его солдаты, и скрылся.
Обмундирование солдаты забрали, баню наверху уже закрыли, уже наступает скоро запретный час, а его все нет. Уйти же, наплевать на него я тоже не могу, так как немецкий ефрейтор в некотором роде мое начальство. Наконец, уже нам остались считанные минутки, чтобы добежать до дома, он явился. Оказывается, мотался в окопы на мотоциклетке и привез нам хлеба, маргарина, табака, кунстхонигу и колбасы. Я заплакала. Заплакала от того, что нет, не все же человеческое в людях исчезло, и наш интеллигентский клан еще существует.
Привез он нам все это, конечно, только потому, что и мы такие же интеллигенты, как и он. Все мы засмущались от такого нашего благородства. А запретный час уже наступил. Погрузил он нас с Колей на свою мотоциклетку и повез домой к нам. Дорого бы я дала, чтобы посмотреть на нас со стороны. Особенно на меня верхом на багажнике. А сзади Коля. Город в запретный час производит жуткое впечатление. Абсолютно мертвый. А еще светло было. Даже ни одного патруля на не попалось. Вероятно, так выглядел город Спящей красавицы. Дома у нас он посидел несколько минут, по-видимому, догадываясь, что нам сейчас не до культурных разговоров, а хочется лопать. Боже, КОЛБАСА. Мы думали, что такие вещи имеются теперь только в учебниках по истории Средних веков. Ни имени, ни фамилии его мы не знаем. Он сказал, что он нацист. Что это такое и чем это отличается от фашиста – мы не знали. Да и все равно. Он просто добрый человек.
15. 5. 42. Сегодня умерли два истопника бани. Отравились каким-то не то метиловым, не то древесным спиртом. Было «секретное» расследование, из которого стало совершенно очевидным, что оба они были секретными сотрудниками немецкой охранки. Теперь стало понятно, почему они так часто заговаривали о том, что немцы и такие-то, и сякие-то, и что при большевиках жить было гораздо лучше. Собакам собачья и смерть.
