Разочарование и какое: от[ец] Василий, на которого мы возлагали столько надежды насчет работы приходов, обновления религиозной жизни и пр[очего], получил от немцев разрешение перебраться в Гатчину, и ему был дан на этот случай грузовик. Нагрузив грузовик до предела барахлом, он отбыл. Причем машина и пропуск ему были даны с тем условием, что он уже обратно ни под каким видом и ни на один день не приедет. Такое у немцев правило. И вот он все-таки приехал обратно еще раз и просил еще одну машину, так как на первой не мог довезти всех своих вещей. Ему свирепо и категорически отказали и потребовали, чтобы он как угодно, хоть пешком, но немедленно же покинул город. И вот он приходил к нам жаловаться на немцев, какие они нехорошие. При этом пренаивно рассказывал, что вся дорога до Гатчины по обеим сторонам покрыта трупами, и что бесконечное количество еле бредущих людей готовит новые кадры трупов, и как тяжело и жалко на это смотреть. Я его спросила, почему он никого из них не подвез до Гатчины на своем грузовике. Хотя бы женщину с детьми, о которых он так патетично рассказывал. Страшно удивился. Машина была почти перегружена, и с ним был немецкий фельдфебель. Когда я ему сказала, что фельдфебелю он мог приказать остановиться и взять людей, и что после этого приказа фельдфебель стал бы его уважать гораздо больше, то он был потрясен дерзостью моей мысли и кисло заявил, что хорошо мне говорить, так как это было не со мной и вещи не мои. Я забыла все должное уважение к священнику и заявила, что если бы это было с нами, то мы выбросили бы часть вещей или даже все, а забрали столько людей, сколько возможно. И что католический или протестантский священник непременно бы так поступил. А он что-то еще говорит о религиозных реформах. В общем, поговорили. Ушел он обиженный. Коля меня страшно ругал за мою нетерпимость, непримиримость, требовательность к людям и прочее. Но ведь невозможно же удержаться. Хоть бы уж не лил крокодиловых слез, а помалкивал бы. Барахольщики несчастные. Советская власть совершенно вытеснила из сознания людей самые обыкновенные нормы человеческого поведения. М.Ф. говорит, что это я ненормальная. Что все люди во всем мире ценят вещи, что их добывать совсем нелегко, особенно в Советском Союзе. И что совершенно нормально беречь и любить вещи. Согласна. Но только нужно знать, когда и где беречь. Нельзя становиться рабами этих самых вещей. Здесь, на фронте, на наших глазах люди десятками гибли и гибнут из-за барахла. Не хотят эвакуироваться, боясь потерять вещи. Было расстреляно и повешено несколько десятков людей за то, что они ходят по пустым квартирам и их грабят. Одних вешают, а другие продолжают то же самое. Немцы тоже страшные барахольщики. Вот это уж совершенно непонятно. Ведь богачи по сравнению с нами. Один наш знакомый, молодой фельдфебель, прибежал к нам под огнем артиллерии через весь город, чтобы мы подписали ему счет, в котором сказано, что мы продали ему какие-то трикотажные детские вещи, которые он украл на городской фабричонке. Бумажное все и очень низкого качества. И вещей-то этих было, даже по нашему советскому исчислению, на 5 или 6 рублей. Качество этих вещей таково, что не всякая советская хозяйка купила бы их в мирное время. А он это тряпье посылает домой в Германию. Вот те и Европа. Грабят они в домах тоже всякую чепуху. Сливки сняли уже офицеры, а солдатам достается самая что ни на есть дрянь. Особенно они падки на всякий шерстяной трикотаж. Их поражает у нас «обилие» настоящей шерсти, а не «кунст-волле». Никак не могут понять, что у нас отсутствие деревянной шерсти и прочих эрзацев объясняется нашей бедностью, а не богатством. Для изготовления эрзацев нужно построить сначала целое производство, а мы строили только то, что нужно для военных нужд. Армию одевали за счет полного раздевания населения. Это тебе не капиталистический строй. Без сантиментов. Ходи голый и благодари за счастливую зажиточную жизнь.
И все же, несмотря на нашу нищету, нас поражает низкое качество материала, в который одета немецкая армия. Холодные шинелишки, бумажное белье. Здесь они охотятся за кожухами и валенками. Снимают их с населения прямо на улице. Совершенно удивительно, что мы ухитрились продать наш кожух вовремя.
Вообще наше представление о богатстве Европы при столкновении с немцами получило очень большие поправки. По сравнению с Советским Союзом, они богаты, а если вспомнить царскую Россию – бедны и убоги. Говорят, это потому что у них война. Но обмундирование-то они готовили до войны. И потом, они же покорили почти всю Европу. И уж, конечно, они не стеснялись с Европой так же, как не стеснялись с нами. Пополняют всем, чем только могут. Вероятно, и вся Европа такая же. Как-то скучно становится жить, как подумаешь обо всем этом вплотную.
