3. 3. 42. Вчера к нам пришла какая-то знакомая М.Ф. Простая женщина. Я ей дала кусок громановского хлеба. Она благоговейно взяла его в руки, перекрестилась, поцеловала, как целуют икону и только после этого стала есть. Ела и плакала. «Хлебушка-то какой. Наш, русский, не немецкий навоз с опилками. Хоть бы одним глазком посмотреть на нашу деревню». – «Да ведь вы же бежали из колхоза в город!» – «Да, бежала, думали мы, что освободители придут, жизнь новую, божескую дадут. А они что делают, будь они прокляты! Всех бы передавила своими руками. Там свои мучат, да не издеваются так. А здесь всякая задрипанная сволочь в барина играет. Ну, ничего, только бы они нам помогли от тех избавиться, а уж этим-то мы наложим. Будут помнить.» Глас народа.
5. 3. 42. Хлеб кончился, а Громан ничего больше не везет. Кончается и мука. Зря отдала я ковер. А у Коли он вымозжил какую-то старинную немецкую книжку и обещал дать за нее 100 немецких марок. И, конечно же, ничего не дал. Больше нет уже, кажется, абсолютно ничего, что удалось бы поменять. Что будет дальше, не знаем. Весна еще не скоро. Такой холодной зимы старожилы не помнят. Хорошо, что топлива сколько хочешь. Только его все труднее пилить. Ни Коля, ни я не можем. Да и М.Ф. сильно сдает. Иногда помогают нам жильцы. Но все теперь берегут силы. Иногда украдкой, чтобы не видели другие солдаты, нам помогают Ваня-Дураня и Феликс, его приятель.
10. 3. 42. Баня поломалась и стала на ремонт. Говорят, что теперь-то уж, наверное, мы будем обслуживать немцев. Беднова в восторге. У нас заболели сыпным тифом две банщицы и один истопник. Вероятно, дойдет очередь и до нас. Конечно, не перенесем. При нашей истощенности – это верный конец.
15. 3. 42. Вчера мы прибирали и вылизывали баню после ремонта. М.Ф. только что отошла в угол и стала мыть дверь, как снаряд попал на чердак, и ее всю засыпало известкой с потолка. Немного ушибло куском штукатурки. Невозможно ей, бедняжке, отмыть волосы от известки, так как нет ни кусочка никакого мыла. Я украла всю соду из аптечки, пока Беднова флиртовала с немецким полицаем, пришедшим узнать, какие разрушения причинил снаряд. Очень противно видеть, как старая баба за 50 лет ломается, как молодая девчонка перед мальчишкой, а он над ней издевается. У нее, по-видимому, климактерический период, и психика ее не совсем теперь нормальна на сексуальной почве. Она и вообще-то никогда не отличалась большим умом, а теперь и совсем свихнулась. М.Ф. кое-как отмыли содой.
18. 3. 42. Начали работать с немцами. Это было бы совсем нетрудно после военнопленных, если бы Беднова не пыталась устроить публичный дом для немцев из бани. Хорошо, что я сижу почти все время в своей камере и не вижу всех безобразий. Иногда мне ее просто жалко, но чаще противно. И этот подхалимаж перед всяким немцем только потому, что он немец.
19. 3. 42. Вчера нам назначили переводчика. Человек, изголодавшийся до предела. Получил он свой паек переводчика, который значительно больше нашего. Сидит, все время жует и шепчет: «Я хочу кушать, я хочу кушать…» Без конца. Невозможно его оторвать ни на минуту от его хлеба. Разговариваем сами, как умеем, с немцами. Я потребовала от Бедновой, чтобы она его убрала куда-нибудь подальше от немецких глаз, потому что солдаты над ним издеваются, а он ничего не видит, только мажет ломти хлеба маргарином или кунстхонигом, жует и бормочет. Он, конечно, умрет, так как уже съел два хлеба из четырех, причитающихся ему в неделю, и хочет приняться за третий. Спрятали его к истопникам.
20. 3. 42. Ночью переводчик умер от заворота кишок.
25. 3. 42. Скоро Пасха. Совершенно невозможно представить себе что-нибудь более печальное. Голодаем уже по-настоящему. Пайки растягиваем на 4 дня, а в остальные дни не едим буквально ничего.
2. 4. 42. Страстной Четверг. Ни в церковь, ни свечки.
5. 4. 42. Пасха. С утра не было ни крошки хлеба и вообще ничего. Коля очень плох. Мне тоже что-то очень нездоровится. Грипп, вероятно. Все же мы с М.Ф. надели все свои лучшие тряпочки и пошли в церковь. Мороз около 20 градусов. Служба была днем, в 10 часов утра. Кое-кто святил «куличи». Что это за жалкое зрелище! И ни одного яйца.
После того как мы пришли домой, Коля с М.Ф. пошли за пайками. Управа даже не добилась (да и не добивалась) того, чтобы паек выдали в субботу, а не в Светлое Воскресение. Вчера я встретила помощника городского головы, который тащил на плечах мешок муки из СД, и спросила его, нельзя ли получить паек в субботу. Он грубо заявил, что ничего нельзя поделать. А муку-то он получил за «помощь, оказанную русскому населению». Вот тебе и доцент. Интеллигент.
Наши ушли за пайком, а я легла, потому что почувствовала себя совсем плохо. Знобит. Пришел Клопфен, которому мы дали променять наше последнее сокровище – палехский ларчик. Принес хлеб и маргарин. Мне до крика хотелось начать есть, а он все не уходил и не уходил. Наконец, ушел, и я отрезала кусочек хлеба, но, к моему изумлению, есть не могла.
