25. 6. 44. Вчера Коля не ночевал дома. У меня ночевала одна из девочек. Старшая. Мы ни на минуту не сомкнули глаз и даже не ложились. Мы с нею очень много говорили на всякие самые волнующие темы. И конечно, больше всего о большевиках и о борьбе с ними. С немцами, конечно, все уже кончено. А говорили мы под аккомпанемент выстрелов на еврейском кладбище. Мы решили, что это немцы пристреливают оставшихся еще в живых евреев. Совершенно невозможно передать наше состояние от такого предположения. Я старалась всеми силами не упустить нервов, чтобы и моя собеседница их не упустила. И вероятно, я никогда не буду уже в состоянии так говорить о демократии, о гуманизме, о непременном торжестве добра, как говорила тогда. И я видела, что она уехала на работу с глазами, не такими безнадежными, какие у нее были, когда началось дьявольское действо на кладбище. Может быть, все это было и наивно, и кустарно, но для молодой души это было то, что надо. И такие слова, которые мы теперь стесняемся произносить, вроде Мирового Добра и Милости Божией, они были на месте. И мне не стыдно.
28. 6. 44. Еще один решающий отъезд нашей жизни намечен на 5 июля. Молодежь почти не выходит из нашего дома. Немцы все тянут и тянут с оформлением армии Власова. Идиоты. Ведь это же их последняя надежда. А драться эта армия будет, как никакая другая в мире. Несмотря на всю свою паршивую интеллигентскую закваску, я своими руками повесила бы Розенберга и весь его штаб[230].
3. 7. 44. Сидим на узлах. Публика, не наши, а обыватели, паникуют, им страшно. Мы же совершенно спокойны. На фронте дела совершенно безнадежные. И все господа, которые работали на немцев не за страх, а за совесть, первые вопят о том, что на немцев положиться нельзя. И надо спасаться самим.
4. 7. 44. Слухи все тревожнее и тревожнее. Большевики приближаются, но я уверена, что и на этот раз выскочим.
5. 7. 44. Приехала подвода за нами. Следующая запись будет уже в Германии. Прощай, милая Рига.
В золотую осень сады эти особенно прекрасны, золотые арки над головой, золото ворохами под ногами. В золоте лежит на какой-нибудь лужайке убитая бомбой или снарядом лошадь. Николай Николаевич острым ножом надрезает шкуру и отворачивает в обе стороны от разреза, будто распахивает створки двери. А моя обязанность – нарезать куски красного, сыропахнущего конского мяса и дома приготовить из него кушанье. Я промываю куски конины в растворе марганца, складываю в гусятницу и ставлю в духовку. Добавляю туда лука (мои луковицы берегу теперь на полке за книгами), картофеля и много моркови. Соль мы добыли из какой-то ямы, указанной опять же соседками. Томясь в духовке, конина пускает темнокоричневый сок. Получается даже довольно вкусно. Будь к этому хлеб, совсем было бы хорошо. Но хлеба нет.
«И в этих нечеловеческих условиях жизни интеллигенты-энтузиасты во главе с Ивановым-Разумником решили устроить независимую от немцев организацию людей умственного труда, призывая в свои ряды молодежь и стариков, профессуру и студенчество. Их первый призыв был: спасайте книги!
Книги в это время валялись просто на улицах около разрушенных снарядами домов или в квартирах, перевернутых вверх дном немецкими обысками. Их поливал дождь, топтали солдатские сапоги, немцы брали их на растопку. И вот в вымирающем от голода городе раздался клич: “Спасите нашу пищу духовную! Собирайте книги! Собирайте их на улицах и в брошенных квартирах. Сносите их в городскую библиотеку или в свои собственные, ибо право собственности на них отмерло в это страшное время. Они не вещи – они наши друзья, и их надо спасти!”
По инициативе этой группы книги собирались, складывались в ящики и прятались в надежных местах. Распухшие от голода люди, бравшие на себя этот непосильный труд, знали, что не им придется воспользоваться его плодами, но торопились спасти книги, пока они не погибли и пока не погибли люди, способные их спасти. Спасти для русского читателя, для Родины под любым правительством.
А новый советский служащий, перебирающий теперь картотеку городской читальни в Пушкине, не посмеет помянуть добрым словом ни полумертвых энтузиастов, спасавших под перекрестным артиллерийским огнем сокровища родной литературы, ни их инициатора и организатора – Иванова-Разумника». (Бушман И. Из воспоминаний о друзьях // Встреча с эмиграцией: Из переписки Иванова-Разумника 1942-1946 годов / публ. О. Раевской-Хьюз. М., 2001. С. 371.)
Полагаем, что версия Осиповой более достоверна, хотя не исключено, что в спасении книг принимали участие и другие люди. Во всяком случае, создание независимой от оккупационных властей русской организации выглядит не слишком реально и не зафиксировано никакими другими источниками. И уж вовсе фантастично выглядит нарисованная мемуаристкой картина сбора книг «под перекрестным артиллерийским огнем»!
