Евгения скрестила руки на груди, но потом спрятала их под плед, прежде чем продолжить рассказывать.
– Я не была примерным ребенком, а подростком стала и вовсе трудным. Конечно, Светлана старалась уделять мне внимание, да что там, почти все свободное время она отдавала мне одной, даже когда стала работать и о ней заговорили как о подающем огромные надежды молодом ученом. Но проблема в том, что этого свободного времени у нее почти никогда не бывало. Как и родители, она работала на стыке наук: биология, физика, химия. И тоже, как и родителей, ее не раз приглашали работать в США, но она отказывалась. Она вообще всегда мечтала вернуться в Россию.
Не могу сказать, что я плохо училась, природа на мне не отдохнула. Но именно потому, что мне все давалось очень легко, у меня оставалась куча свободного времени, и, поскольку я всегда была предоставлена самой себе, то, перечитав полностью огромную родительскую библиотеку, я начала использовать свое время не лучшим образом: связалась с плохими ребятами и стала ночами пропадать на улице, иногда забывая потом посетить занятия. Родители… они всегда очень гордились Светланой и, как мне казалось с самого детства, очень редко вспоминали, что у них есть еще одна дочь.
Это звучит странно, но так оно и было, ведь они были просто помешаны на работе. А когда я стала вести себя… неподобающим образом, то они… заметили меня, да, но только, чтобы сразу начать стыдиться. И когда директор школы позвонил отцу и поинтересовался, когда же он увидит «мадемуазель Эжени», то родители впали в ярость. Даже Светлана не смогла меня защитить, ее просто не пустили ко мне, и я оказалась под домашним арестом, а потом меня отправили в закрытую школу-интернат.
Евгения замолчала, снова рассматривая свои мокасины, уже теряющие цвет в подступавшей темноте. Яна недоверчиво смотрела на нее, не в силах пока до конца принять
– Но они навещали там тебя? – тихо спросила девушка.
– Родители – нет; мы виделись, только когда я приезжала на каникулы. Знаешь, еще когда мы жили вместе, то я часто слышала их разговоры. Родители и дома были способны говорить лишь о своей работе, так вот, мне иногда доводилось слышать, как они что-то обсуждали, а потом приходили к выводу, что какой-то их проект бесперспективный и что его надо закрыть. И когда я оказалась в этой школе, то очень явственно представила, как родители могли принять это решение…
Например, отец мог бы достать из микроволновки разогретый сэндвич и, как обычно, не отрывая глаз от свежего номера «Science», сказать: «О, Наталья, смотри-ка, Морган все-таки собрался и опубликовал свою статью со всеми выкладками! Великолепно, посмотрим, что теперь скажет в ответ Менкель, это же ставит его в глупое положение со своей последней гипотезой! Кстати, Женя совсем отбилась от рук. Я начинаю находить, что это был изначально ошибочный проект. Что скажешь?»
Евгения чуть передвинулась вместе с креслом вбок и, глядя с отсутствующим видом на место, где только что сидела, продолжила разыгрывать мини-сценку, разрывающую Яне сердце:
«Да, Сергей, ты прав, Менкель теперь будет вынужден искать контраргументы и обосновывать эту свою теорию, которую, как ты помнишь, даже мне и Францу не удалось подтвердить экспериментально. Женя? Я еще в стадии проектирования тебя предупреждала, что результат может оказаться разочаровывающим. И потом, зачем нам нужен был еще один проект, когда так великолепно получился первый? Предлагаю минимизировать убытки и законсервировать возникшие проблемы на текущей стадии. Гарднеры решили свою проблему с Томом, отправив его в интернат. Ты вполне можешь завтра встретить на конференции Эрика Гарднера и между делом перенять этот полезный опыт».
– Но ведь они не могли так со своим ребенком, – беспомощно возразила Яна, стараясь не моргать, чтобы не пролить выступившую на глаза влагу.
– Да, конечно, не могли… Но тогда мне казалось, что дела обстоят именно таким образом. Только Светлана помогла мне поменять точку зрения. Она приезжала ко мне почти каждые выходные. И мы продолжали быть так же близки и открыты друг с другом, как в то время, когда я была совсем маленькой и просила ее вылечить найденных мною на улице стрекоз с оторванными крыльями.
Евгения улыбнулась. Это была очень грустная улыбка, но она делала ее лицо еще более красивым, чем обычно, и Яна смотрела на нее, уже не отрываясь, скомандовав своему вечно не спящему внутреннему контролеру: «К черту, отвали! Она рассказывает это только для меня… и значит, я буду смотреть на нее столько, сколько захочу». И тогда этот суровый страж недоуменно пожал плечами и, прежде чем до утра раствориться в ночном мраке, передал ей ключ от решетки, много лет отгораживающей ее мир от мира других людей.
