Красный свет как бы вернул ему жизнь. Тем не менее, я не испытывал отвращения к ужасному акту, но действовал нежно, как будто делал хирургическую операцию, от которой зависела жизнь дорогого существа.
В височной области немного влево я нашел как бы маленькую плешь, скрытую под его черными слипшимися от крови волосами: здесь была рана.
Все произошло, как я предвидел, капсюля прошла по внешней поверхности левой лобной доли мозга по каналу под мозговой оболочкой, оставив за собою очень незначительные следы крови. Я извлек ее, спрятал и закрыл рану так, чтобы не было видно ни следа.
— А теперь за дело! — Направляясь в темную комнату, я громко говорил с ним, с тем человеком, душу которого я чувствовал вблизи себя, и который, казалось, тоже жаждал узнать великую истину.
На столе стояли в ряд стклянки с фотографическими жидкостями и мелкие ванночки с указанием способа их употребления. Упомянутый им розовый бутон распустился в течение дня. Раскрытые лепестки благоухали. Рядом лежала отрезанная им прядка волос.
Я приступил к делу, как он предписал, т. е. сперва на розе.
Изображение было вполне определенное — маленькое, неясное, с расплывчатыми контурами, как бывает всегда в таких случаях. Затем я медленно, спокойно, осторожно открыл капсюлю, извлек ленточку и погрузил ее в проявитель, медленно, по каплям, прибавляя щелочь.
Сперва ничего не было видно. Это была часть ленты, развернувшейся во время прохождения пули. Затем появился вдруг определенный свет, который слабел, снова появлялся, но уже слабее, снова слабел, давая изображение потухающего светового колебания.
Мелькавший свет соответствовал равномерному биению артерий. Значит, раненое сердце било еще несколько пульсаций. Но из сосудов не поступало больше крови — жизнь мозговой ткани исчезала в асфиксии.
Я видел, как постепенно угасает на тонкой пленке всякий свет, подобно умирающему в воздухе колебанию, оставленному ударом колокола.
Наступил полный мрак, конец жизни.
Я продолжал развертывать и проявлять ленту, как вдруг увидел на ней изображение очень яркого света, похожего на такой, как от луча солнца. Эмульсия на пленке стала совершенно темною.
Я тревожно следил за проявлением. Свет занимал длину пленки, соответствовавшую пяти или шести десятым секунды. Затем все прекратилось.
Значит, в этот момент в этом умершем мозге вспыхнул яркий свет, непохожий на прежний, который был обычным сиянием, соответствовавшим жизненным процессам, — а новый, интенсивный, великий.
Что это был за свет? Была ли это последняя вспышка, в которой вылилась вся энергия молодого ума, последний отчаянный крик перед тем, как впасть в ничтожество? Было ли это неожиданное воспоминание о желанном и утерянном счастье, возрождение любви, которую он считал погребенною и из-за которой покончил с собою, или луч новой жизни, засиявший в открывавшуюся перед ним дверь?