Он начал диктовать обычный акт вскрытия. Сперва внешний осмотр, примерный возраст, степень свежести трупа, размеры жировой клетчатки и т. д. Когда он собрался приступить к осмотру головы, я остановил его. Это был решительный момент.
— Доктор, нельзя ли обойтись без вскрытия мозга?
— Конечно, можно, — ответил он. — К чему оно? По моему, если желаете, запишем, что оно было сделано. Но смотрите, эта мелюзга — следователь психиатр — придает ему огромное значение. Но все равно. Напишем: ничего ненормального в голове и в черепном мозгу. Согласны? Решено, что вы покрываете меня.
— Само собою разумеется, — сказал я, — завтра акт будет передан и никто ничего не узнает. Сюда не войдет никто, кроме вас, меня и моего сторожа.
— Хорошо, приступим к дальнейшему.
Поощряемый его уступчивостью, я старался еще более разжечь ее расспросами и интересом к рассуждениям, которые он вставлял между периодами диктуемого и спросил, нельзя ли сократить вскрытие.
— Главное, доктор, это констатирование причины смерти. Забудьте на короткое время, что вы анатом-патолог и вспомните только свою хирургию. Рассмотрите рану, зондируйте сердце, поглядите, нельзя ли извлечь пулю — и все тут.
— Как хотите, — ответил он, — я к вашим услугам. Раз вы говорите, что никто об этом не узнает. А что вы сделаете с трупом?
— Я получил разрешение перевезти его в фамильный склеп в деревне.
— Ну, если так, то я спокоен. Если бы все профессора относились к своим ассистентам так, как вы! Впрочем, я признаюсь, что предпочел бы воспользоваться вашими любезными услугами при жизни. Кроме того, я должен сказать, что не имею ничего против того, чтобы поторопиться. Я занят сегодня вечером. Давайте продолжать:
— Дайте мне зонд. Посмотрим, нельзя ли найти пулю. Да, я занят сегодня вечером. Мы сговорились пойти втроем или вчетвером послушать знаменитую польскую шансонеточную певицу — Волескую, Полесскую... чтоб ее! Как это ее зовут! Говорят, что она красавица, поет, как соловей, и увешана брильянтами, как Мадонна в Лорето.
— Ну, как же? — продолжал я, чтобы прекратить разговор, и обернулся к нему. Он стоял, наклонившись над туловищем, углубив зонд в рану и роясь в глубине сердца.
Он понял мой вопрос, как желание узнать ее имя, и ответил:
— Волонская, Волонская.
Тоненькая черная струйка вылилась из раны и медленно потекла по красивой молодой груди.
— Нет, продолжайте диктовать.
— Честное слово, я подумал, что вы хотите знать ее имя. Волонская...
— Вот она, — сказал он, извлекая из раны маленькую пулю и показывая ее мне. — Довольны ли вы своим хирургом? Черт возьми, она прошла через все сердце и ударилась о кости позвоночника.
— Вы полагаете, что смерть последовала моментально?
— Я думаю, что да, хотя большого внутреннего кровоизлияния не было.
Мы кончили протокол со всеми подробностями, как Бог послал, точно сердце было вскрыто в действительности.
Доктор ушел, и я почувствовал облегчение, исполнив во всем последнюю волю друга. Я покрыл его, зажег свечи и оставил его во мраке большой комнаты. Было уже десять часов и совсем темно.
— Кончено, все кончено, — сказал я про себя, уходя, — кончено чудное единство мыслей и рассуждений, планы исследований, видения недостижимых истин, критика результатов, — вся эта гармоничная деятельность, столь плодотворная и точная. Что я буду делать теперь один?
Я собрался уходить, когда вспомнил обычный визит в комнату разводок. Эрцкого больше не было. Это был первый акт моей одинокой отныне деятельности.
Я вернулся, вошел в комнату разводок, где маленькие огоньки, горевшие под ящиками термостата, казалось, тихо говорили о нем. Я зажег газ над каморкою и начал читать подряд температуру и рассматривать отдельные разводки.
Я торопливо записывал результаты на листе бумаги, который держал в руках. Окончив осмотр, я открыл книгу для записей, чтобы переписать в нее данные.
На странице от предыдущего дня лежало незапечатанное письмо Эрцкого, обращенное ко мне.
Сердце мое забилось, я стал задыхаться.
В обращении заключалось все, чего я желал от него. В первый раз между нами было сказано нежное слово: друг.
Письмо начиналось словами: Herr Professor und lieber Freund (господин профессор и дорогой другъ).
Я был не в состоянии продолжать чтение и, закрыв глаза, опустил голову на лежавший передо мною лист бумаги с его четким и твердым почерком.
Письмо гласило:
„Господин профессор и дорогой друг!