Будучи вырванным из научной деятельности на десятилетия, я всеми силами старался наверстать упущенное, не имея возможности оказать достаточно внимания моей семье. С другой стороны, для Таи-сии и Иосифа Ленинград с его шумной и быстрой жизнью был чужд. Таисия, которая кроме того страдала от ленинградского климата, вскоре переехала на юг, а Иосиф, который вырос в основном без меня, продолжал свою жизнь самостоятельно. По окончании Театрального института он увлекся Пушкиным, стал все больше времени проводить в Пушкинских горах, где впоследствии стал директором Тригорского заповедника.
25 августа 1971 года пришла телеграмма о Таисиной смерти. Вспомнилось, как утопая в апрельском снегу, я нес нашего маленького сына из родильного дома, а усталая Тася держалась за мою руку... Как она прятала тетради с моими стихами и научными записями от возможных обысков, как трудно ей было ухаживать за нашим ребенком в гвардейском эшелоне.
С Галиной Сумчинской мы познакомились на трамвайной остановке. В течение месяцев я наблюдал ее милое лицо, склонившееся над книгой, и в конце концов решился представиться. Я не ошибся.
Галя приехала в Ленинград с Украины, где ее отец пытался затеряться в толпе донбасских рабочих от возможных преследований: он был офицером царской армии, дворянином. Его брат перебрался в Польшу, однако Иосиф Сумчинский, отец Гали, не мог себе представить жизнь за пределами России. В 30-е годы он пытался слиться с пролетарским окружением, но в нем то и дело узнавали человека дру
262
Книга третья: В ПОИСКАХ ИСТИНЫ
гих взглядов и другого происхождения — выдавала офицерская выправка. В одну из ноябрьских ночей постучали, последовал обыск, быстрое прощание. Его последними словами было: «Что будет с вами?» — позади оставались жена и дочь, без крова, без средств к существованию. Впоследствии его, как и меня, полностью реабилитировали. Стало известно, что следствие было недолгим: его расстреляли через месяц — в тюрьме не хватало места для новых заключенных. Галя и ее мать начали скитаться по разным углам; они не только остались без достатка, но по устоявшейся практике после ареста отца могли взять и мать, а дочь отправить в детский дом. Началась война, наступил голод, подобный тому, который уже был на Украине в период коллективизации; советские войска, уходя, подорвали дороги, склады с продовольствием, мосты, шахты. Пришли немцы. Галя и ее мать зарабатывали стиркой, иногда Галя, еще совсем ребенок, отправлялась в далекие деревни менять вещи — то немногое, что осталось — на еду. А она мечтала совсем о другом — еще когда был жив отец ее стали учить петь, на прослушивании в Киеве говорили о большом будущем... После войны — в Ленинград, небольшая комнатушка вдвоем с матерью, работа на вредном химическом производстве. По иронии судьбы Галя работала в том же здании на территории Александро-Невской лавры, где ранее помещалась пересыльная тюрьма, и я когда-то провел там несколько месяцев...
С Галей нас сблизило не только общее прошлое, но и любовь к искусству. Изголодавшись за десятилетия безысходности, мы ходили на концерты и выставки, не могли наговориться. Жизнь стала вновь приобретать полноценные очертания.
Если Ира помогла мне выжить в первый арест, наполнив смыслом и светом юношеской любви мои первые тюремные годы, а Таисия помогла мне подняться в годы очередного надлома судьбы, дав мне, измученному бесконечностью тюремного ожидания, сочувствие, теплоту, сострадание, то Галина пришла ко мне уже в зрелости, и наша любовь была зрелым чувством двух самостоятельных людей, видевших и испытавших жизнь. Мы вместе уже более сорока лет. Галя была и остается моим первым другом, читателем и советчиком. В дни жестоких академических споров, в дни повседневной семейной жизни, в дни новых испытаний восхищаюсь ее тактом, умением принять и понять, умением понять и простить...
В 1967 у нас с Галей родился сын — Владислав. Я нес его из роддома и смотрел в лицо этого малютки: «Что ожидает этого нового
Славяногорские предвечерья
263
человека? Какие испытания выпадут на его долю— или его жизнь будет более благополучна, чем наша?» Мы поселились все вместе — с Галиной мамой — в двух комнатах большой коммунальной квартиры на Офицерской улице, в самом центре, в соседней парадной несколько десятилетий тому назад жил Александр Блок; в десяти минутах от нас был Мариинский театр. Иногда мы ходили гулять в небольшой скверик на берегу Пряжки, затерянный между двумя внутренними дворами. Слава забирался на горку и бросался вниз в мои объятия, рассыпаясь заразительным смехом. Галя укоряла нас за нашу легкомысленность. Как важно быть всем вместе... Сколько непостижимого счастья в том, чтобы быть вместе...
В начале 70-х мы перехали в новостройки; серая безликость многоэтажных зданий, хотя и больше света, зелени, места. Но все равно каждый день влечет обратно в Петербург, на его набережные, мосты, вычерченные циркулем улицы великого прошлого и задумчивого настоящего. А летом мы ездим в Славяногорск, в Святые Горы.
