Свет с Востока полностью

Для чего же специалисту в определенной, пусть даже более или менее широкой области требуются «языки и языки», их удовлетвори­тельное знание? Ученый-негуманитар ответит: «Так интересно же, ведь каждый язык — это целый мир». Филолог добавит к этому по крайней мере четыре обстоятельства. Первое — все познается в сравнении. С тех давних пор, когда человеческие племена стали общаться друг с другом через оружие или на мирной ниве обмена грубыми либо утон­ченными ценностями, питающими тело и дух— «Krieg, Handel und

266

Книга третья: В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Piraterie dreieinig sind, sie nicht zu trennen»,1 говорится в «Фаусте», — языки стали взаимопроникать, каждый из них подвергался влияниям и, в меру прогрессивности отраженных в нем явлений, влиял сам. Те­перь, на исходе второго тысячелетия новой эры, уже имеется доста­точно материала, чтобы оценить всемирный ряд языков, прошедших сквозь эволюционное созревание и революционные взрывы, — или, по крайней мере, значительную часть этого ряда — и критически про­верить картину данного языка картиной других, уберегая его в нашем представлении от гордыни или уничижения, проясняя его истинное лицо. Второе обстоятельство: если, допустим, сравнить арабский и грузинский языки (как ряд и других пар), то это дает представление о среде, в которую попали арабы при завоевании Кайказа. Какая из куль­тур была выше? Было ли изменение исторических судеб данной страны прогрессивным явлением или, наоборот, оно отбросило ее на столетия назад? Третье: ассоциации. «Постойте, постойте, да ведь сходная грам­матическая конструкция, сходный литературный сюжет есть в другом языке, именно в...» И не важно, что там это оформлено по-другому, ведь содержание то же! Ученый, помнящий о том, что человек един, неустанно ищущий параллелей в «неспециальных» для него сферах, часто находящий их там, где меньше всего ожидал найти, обогащает свое исследование, он делает его полнокровным и вечно свежим, бу­дящим новые и новые мысли, он делает его поучительным. Наконец, четвертое: все взаимосвязано, в частности— все культуры Востока зримыми или пока не совсем проясненными нитями связаны между собой. Они влияли друг на друга, и это позволяет расшифровывать элементы одной культуры при помощи элементов другой. Но для выполнения столь ответственной задачи ориенталисту необходимо иметь удовлетворительное представление о разных языках Азии, Аф­рики и Океании.

* * *

Особую роль играет языкознание в восстановлении исторической истины, ибо в отличии от исторических хроник язык невозможно фальсифицировать: любой автор в первую очередь — человек, кото­рый имеет определенное мировоззрение, отражающее систему пред­ставлений своего времени, он может выдавать свои убеждения за фак-

«Война, торговля и пиратство триедины, их не разделить» (нем.).

Ороксология

267

ты. Кроме того, летопись неизбежно интерпретируется нами исходя из сегодняшнего дня. В результате историческая истина всегда очень относительна. Ее большей объективности способствует филология. Слова, грамматика существуют по своим собственным законам. Влия­ние на них индивидуальной человеческой воли минимально.

Вместе с тем необходимо помнить, что язык также является соз­данием человека: язык, как и сам человек, не рационален в своей осно­ве и развитии, поэтому к нему не применимы критерии научной стро­гости, которые используются в естественных науках. Дешифровка всегда идет на ощупь, результаты этимологии всегда относительны. Почему существуют различные языки? Как соотносятся понятие и звучание, мысль и символ? Наконец, что есть «слово»? Язык глубоко загадочен: мы не имеем определенных ответов ни на один из основных вопросов языкознания.

Языки, филология всегда были моей страстью, моим окном в мир. Впервые с серьезным языкознанием я столкнулся только на студенче­ской скамье. Помню, как стоял в набитой битком второй аудитории филологического факультета на лекции академика Марра в 1934 году; я с воодушевлением слушал ... и ничего не понял. Яфетическая тео­рия, которую создал Марр, пыталась установить связь между грамма­тическим строем языков и эволюцией человеческого мышления; со временем она стала марксистской догмой, которая затем была отверг­нута на идеологических основаниях, ей так никогда и не была дана продуманная научная оценка.

Помню наши нескончаемые споры с моим другом и содельцем Левой Гумилевым о смысле истории, о том, почему народы появляют­ся и пропадают. Лева никогда не любил филологии, отдавая предпоч­тение историческим источникам. Я всегда относился к его выводам с некоторой осторожностью — они представлялись мне более религи­озно-философскими, чем, строго говоря, научными, даже принимая во внимание условность гуманитарного знания.