11 ноября утром сдана история философии. Вечером — испытание по арабистике, основной специальности. В комиссии — директор Института востоковедения академик Струве, заведующий Арабским кабинетом академик Крачковский, доктор наук Винников, кандидат наук Беляев. Последнему поручено проверить мои знания по всем разделам арабистики, и он старается, гоняет меня до темноты в глазах, залезая в несусветные дебри. Остальные слушают, изредка задают свои вопросы. Начался третий час экзамена. Беляев готов спрашивать до утра.
— Я думаю, хватит, — мягко говорит Василий Васильевич Струве. После совещания комиссия выставляет «отлично». Я выхожу в коридор.
— Что они с тобой делали? — бросается ко мне Лева Гумилев, ожидавший окончания экзаменационного суда. — Ты бледен, как...
— Все в порядке, Лева. Пошли на улицу.
Через несколько дней я был зачислен в аспирантуру.... И вдруг охватила усталость. Что это — разрядка после напряжения, когда весь был туго натянут?
Назавтра после зачисления и поздравлений я медленно шел в сумерках из института по Менделеевской линии, направляясь туда, где я надеялся получить ночлег. Вышел к Неве, пошел берегом. Речной ли воздух освежил, тогдашняя ли тишина, стлавшаяся по набережной, стала вживаться в сердце— оно отозвалось, вялые в течение всего вечера мысли начали крепнуть, строиться ряд за рядом:
Это действительно усталость. Все-таки — аспирант Академии наук. И кое-кому и кое-чему нужен. Остальное наладится.
Не «наладится», а надо наладить. Добиться справедливости, она должна быть.
Во второй половине ноября я уехал в Москву.
«Академик Сергей Иванович Вавилов, депутат Верховного Совета СССР Председателю Президиума Верховного Совета СССР
Тов. Швернику Н. М.
Глубокоуважаемый Николай Михайлович, академики В.В.Струве и И. Ю. Крачковский обратились ко мне с просьбой возбудить ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о снятии судимости с научного работника-арабиста Шумовского Теодора Адамовича и о разрешении ему проживать в г. Ленинграде, где находится Институт востоковедения.
Три арабские лоции
153
Т.А.Шумовский, будучи еще студентом Ленинградского университета, написал ряд самостоятельных работ по арабистике. В феврале 1938 года он был арестован НКВД и осужден на 5 лет (ст. 58, 10-11). После освобождения в январе 1944 года он работал в том же лагере по вольному найму. В 1946 году по ходатайству Института востоковедения Т.А.Шумовский был освобожден от работы в лагере и приехал в Ленинград, где он, несмотря на 8-летний перерыв в научной работе, прекрасно сдал вступительные экзамены в аспирантуру Института востоковедения Академии наук СССР. Учитывая острую нужду в научных работниках-арабистах, кадры которых за время войны очень уменьшились, прошу о снятии судимости с гр. Шумовского Т. А. и о разрешении ему проживать и вести научную работу в Ленинграде.
С. И. Вавилов. 20 ноября 1946 г.»
Известие об этом письме придало мне новые силы, укрепило в намерении неотступно добиваться справедливости. Я стал разыскивать загадочное Особое Совещание при НКВД, решение которого, вынесенное в 1939 году, сделало меня бесправным человеком. Поиски вокруг печально знаменитой «Лубянки» ни к чему не привели: чудовище пряталось в неведомых щелях. После этого заявление о пересмотре дела было отнесено в ЦК ВКП (6). Наконец, я написал об этом же Сталину, сдав письмо в будочку у западной стены Кремля. Что еще можно было сделать? Жизнь еще не успела тогда, в 1946 году, достаточно просветить меня на этот счет. Осудивший в своих мыслях Сталина в самом начале его восхождения, я, тем не менее, продолжал юношески верить в возможность проблесков человечности внутри созданного им государственного строя. По этой причине пребывание мое в Москве задерживалось, каждый новый день, думалось мне, может принести отрадную перемену в моей беспокойной судьбе. Но это становилось опасно, ответа все не было и не было, и как-то вечером взяв свой портфель — больше у меня ничего не было — я вышел из дома моих гостеприимных хозяев, перебрался к Ленинградскому вокзалу и в эту же ночь отправился в город Борови-чи Новгородской области.
В этом старом русском городе на берегах Меты, удаленном от Москвы и Ленинграда куда больше, чем на роковые сто километров, я решил войти в гостиницу. Взяли паспорт, предоставили даже отдельный номер. А назавтра:
— Вас не прописывают, зайдите по этому адресу. Адрес на бумажке привел в милицию.
— Напишите заявление о прописке, зайдите с ним по этому адресу.
154
Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК
Новая запись на бумажке указала мне путь в Боровичский городской отдел государственной безопасности. Так бы и сказали, к чему таинственное «зайдите по адресу»? Теперь все понятно, ведь ГБ — начало и конец всему. Лейтенант Павлов тщательно просмотрел паспорт.
— Здесь вам можно.
Сделал на моем заявлении разрешительную надпись, и все пришло в должный порядок.
