А время летело, вот уже новый 1947 год. Нужно было выполнять расписание аспирантских занятий, мною же составленное, подписанное Крачковским и утвержденное Институтом востоковедения. Но так как стипендия все еще не была назначена, мне следовало позаботиться о средствах к существованию. Пришлось безотлагательно съездить в Ленинград, где институт заключил со мной договор на перевод ряда арабистических статей с иностранных языков на русский. Это могло дать определенный заработок.
Вернувшись в Боровичи с подлинниками статей, я принялся за работу. Для этого пришлось подыскивать постоянное жилье. 7 января 1947 года его удалось найти в доме Анны Федоровны Фоминой, гардеробщицы городской больницы. Новая моя хозяйка была простой русской женщиной, бесхитростной и участливой. По временам ее речь сверкала народным остроумием. Правда, иногда приходилось улыбаться забавному столкновению слов. Анна Федоровна гордилась своей «старшенькой» дочерью Ниной, жившей в Риге (младшая, Тамара, находилась при матери и работала кочегаром) — и приговаривала: «Нина-то моя рецепты хорошо по-латыни пишет, чай, давно уже между латышами живет». В новообретенном обиталище было спокойнее, чем в гостинице. Я взялся за переводы, мечтая скорее добраться до работы над диссертацией.
«Боровичи, 10 февраля 1947.
Дорогой Игнатий Юлианович!
Перевод Ваших четырех статей из «Энциклопедии ислама и автобиографии М. Нуайме — выполнен. Завтра начну сверку немецкого и русского текстов «Исторического романа» и «Арабской литературы в Америке», за этим последует перевод Ваших работ для других томов.
Холод здесь такой, что работаю в шинели, она выручает и ночью. Дело движется довольно быстро: за переводы я засел только 6 февраля. До этого
Три арабские лоции
155
неделю был в Москве, где ничего особенного не выходил. Сказали только, что Отделение литературы и языка Академии наук во главе с И.И.Мещаниновым утвердило меня в аспирантах. Но стипендии, о которой я хлопотал, не дали, так как еще нет утверждения в Президиуме, последний же может это сделать лишь после снятия судимости. Дело мое пересматривается третий месяц, видимо, это растянется надолго.
К академику Мещанинову с известным Вам заявлением я ходил пять раз, но он или отсутствовал, или не принимал. Однако я решил собраться с силами и возобновить наступление в марте.
Будьте здоровы и счастливы, Игнатий Юлианович».
В марте я отвез готовые переводы в Институт востоковедения. Это было еще не все, но жила надежда в апреле закончить работу. Она мне по-своему нравилась, однако я помнил, что меня ждет диссертация, и высчитывал дни, когда можно будет, забыв обо всем и, прежде всего — о всяких «пересмотрах» и Особых Совещаниях, приступить к разбору лоций арабского спутника Васко да Гамы.
Желая приблизить этот миг, я рискнул остаться в Ленинграде на целую неделю. Это произошло во время очередной деловой встречи с Крачковским. Каждый день, поднимаясь на верхний этаж Библиотеки Академии наук, в читальный зал Института востоковедения, я проходил мимо изваяния академика Бэра, выполненного скульптором Опекушиным, и замедлял шаг: ученый, глубоко задумавшийся, ушедший в себя от всего преходящего, олицетворял преданность науке. Вспоминался «Мыслитель» Родэна. Записка, появившаяся на свет чуть раньше описываемого времени, воскрешает обстановку моих тогдашних занятий:
«В контроль Библиотеки Ак. наук.
Тов. Шумовский Т. А. занимается в Институте востоковедения от 9 час. утра до 7 час. вечера. Просьба пропускать его с лично ему принадлежащими тремя книгами.
Зав.библиотекой ИВ О. Ливотова. 16 октября 1946 г.»
Напряженные занятия, ставившие все новые и новые вопросы, увлекавшие вперед и вперед, нередко заставляли забывать о постоянной опасности для меня находиться в Ленинграде.
156
Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК
«Боровичи, 31 марта 1947.
Дорогой Игнатий Юлианович!
Вторая часть переводов Ваших работ близка к завершению. Уже переведены восемь статей — шесть с немецкого и две с французского. Сегодня с утра я приступил к переводу предпоследней работы (с английского) и со всем надеюсь управиться к исходу недели. Работаю с удовольствием, временем себя не ограничиваю.
В апреле думаю вплотную заняться изучением французских работ о спутнике Васко да Гамы. Их семь, они уже мной подобраны.
Бумаги, которые я с усердием, достойным лучшего применения, собирал, две недели как сданы в местное ведомство охраны государственной безопасности. Пересмотром дела и не пахнет, а сам я сижу на древних берегах Меты в ожидании погоды. До свидания, Игнатий Юлианович, всего Вам доброго».
В апреле все переводы приняты Институтом востоковедения. Теперь можно, сказал я себе, заняться диссертацией.
— Голубчик, — сказал мне директор Института востоковедения Василий Васильевич Струве, когда я сдал последний перевод, — мы с вами сегодня поедем в Ленинградский горсовет.
Он всех называл «голубчик», этот пронизанный добротой человек.
— В горсовет, Василий Васильевич? Зачем?
— На прием в Шикторову.
