Свет Вечной Весны полностью

– Айми. – Бабушка начала выстраивать шахматные фигуры и, выровняв ряд, подняла на меня глаза: – Ты стала старше. – Эти слова она смягчила улыбкой.

– Да, это так.

– Мы все стали. Кроме твоей мамы, впрочем, – для неё с такими вещами покончено. – Бабушкин голос не звучал печально, что показалось мне странным.

– Она на небесах с ангелами и буддами! – крикнула Лиен, ползая по полу в поисках ещё каких-нибудь затерявшихся шахматных фигур. Тамагочи у неё на запястье чирикал.

– Папа. – Я шагнула вперёд.

Отец не повернулся ко мне. Вместо этого он обратился к Лиен:

– Верно. Наша шахматная партия окончена, так почему бы тебе не пойти и не поиграть где-нибудь в другом месте? Давай посмотрим в наших календарях, что мы сегодня должны учить, мм?

Лиен кивнула, взяла моего отца за руку и помахала нам, а потом они исчезли в глубине коридора. Запястье девочки негромко попискивало в тишине.

Я прикусила нижнюю губу, сдерживая слёзы.

Сесть нам никто не предложил, поэтому я сказала себе, что после самолёта, и поезда, и автобуса, и такси мне будет приятно постоять.

Айнара вернулась с деревянной коробкой, которую вручила моей бабушке, и та сложила в неё шахматы.

– Сколько времени ты планируешь здесь пробыть? – спросила сестра.

Я покачала головой. Мы должны говорить о чём-то другом. Например, о похоронах моей матери. Я всё пропустила? Как обошлись с её телом?

Айнара повторила вопрос с жёсткостью в голосе, которой я раньше не слышала. Я перевела взгляд с неё на бабушку и увидела, как одинаково они хмурятся, насколько не так, как я, наклоняют головы. Я промямлила:

– Я смогла взять только несколько отгулов на работе плюс выходные. И получу ещё пару дней, если скажусь больной. Но разница во времени двадцать четыре часа, и наш рейс из Пекина в Харбин отменили, так что пришлось ехать поездом. Я потратила три дня, только добираясь сюда. Я смогу остаться лишь на неделю.

– Прошло десять лет, и ты можешь остаться лишь на неделю, – произнесла Айнара.

Я сосредоточилась на стыке фарфоровых плиток на полу, уверенная, что на моём лице написан стыд.

– Мне нужно… нам нужно… три дня на обратный путь.

Йен шагнул вперёд, поднимая руки в умиротворяющем жесте:

– Семь дней – лучше, чем ничего.

– Я отправилась в путь сразу, как только получила письмо. Пыталась звонить, но меня не соединяли. – Я опустила глаза, не в силах сказать, что мне пришлось нести письмо переводчику. Затем вновь посмотрела на них: – Я надеялась, что успею на похороны.

Бабушка, Айнара и Йен застыли.

– Я успела?

Бабушка нахмурилась:

– Похороны?..

Я кивнула, выпрямляя спину. Я была плохой дочерью, меня не было при маминой смерти, но теперь я здесь.

Тогда Айнара подошла ко мне и встала так близко, что заслонила собой бабушку.

– Хоронить людей незаконно. Их слишком много, а земли слишком мало.

Я не понимала.

– В больнице её кремировали прямо в день смерти. Похорон не было.

Я потянулась к ней, но Айнара попятилась, и мои руки сомкнулись в воздухе.

В ходе всех моих подсчётов дней и часов, шагов и метров, при всём стремлении добраться домой так скоро, как это возможно, мне и в голову не приходило, что никаких похорон, на которые я рискую опоздать, не будет вовсе.

Лежавшая на боку белая королева скатилась со стола и упала на пол с грохотом разорвавшейся гранаты.

Была середина дня. Или середина ночи. Или середина ничего. Мой мир померк, границы сделались несущественными. Конечности задрожали, как будто меня ударило молнией. Я выскользнула из хватки Дэвида и упала на колени на фарфоровые плитки.

Я ослепла.

По-китайски «понедельник» будет «ксинг ки юй» – «первый день недели». Вторник – «ксин ки ер», «второй день недели», и так далее. Но воскресенье – не «седьмой день недели», а день «тян». У слова «тян» есть два значения. Это и «небосвод», и «небеса». Так что воскресенье – небесный день.

Отец ушёл на рассвете с несколькими листами бумаги и тонкой кисточкой в кармане куртки.

– Ждите меня. Я вернусь к полудню. В двенадцать тридцать три должно произойти нечто удивительное.

Мы с Айнарой кивнули и улыбнулись. Мать взяла нас за руки:

– Идёмте, поможете.

Остаток утра мы проводим втроём, подметая пол, стирая одежду и начищая эмалированные кастрюли и тарелки.

Косой утренний свет, падающий из единственного окна кухни, подчёркивает тени вокруг маминых глаз. Я вижу на ней отпечаток возраста. Однажды она станет старой. А в один из минувших дней ей было столько же, сколько мне сейчас. И настанет день, когда я стану старше, чем моя мама сегодня.

Айнара поднимает свою кастрюлю повыше, чтобы рассмотреть её под светом из окна.

– Мне нравится уборка. Всё становится таким уютным и аккуратным.

Трясу головой:

– А мне не нравится.

– Не нравится? – Голос у мамы удивлённый.

– Можно найти много занятий гораздо лучше.

– Убирать – здорово, – настаивает сестра.

– Я хочу вырасти, чтобы мне никогда больше не пришлось убирать.

Мама усмехается:

– А чем же ты займёшься, когда вырастешь, если не будешь убирать?

– Стану художницей.

Айнара надувает щёки и со свистом выпускает воздух.

– Художники голодают.