– Если у тебя есть фотобумага и ты положишь ее на землю и поставишь вокруг коробку, ты сможешь создать материальную фотографию. Но, Айми, ничто не длится вечно. Даже если ты сделаешь снимок и напечатаешь его, он со временем пожелтеет и обветшает. И однажды рассыплется в пыль.
Я не видела особого смысла в обладании чем-то, что нельзя сохранить. Я хотела снять фото, которое останется навсегда.
Твёрдо шагая, мама подошла к нам.
– Смотри, мам, я такая талантливая, что могу опустить солнце на землю с помощью картонки.
Мама потрепала меня по голове:
– Ты
Теперь солнце было съедено уже на две трети, и мамина тень вытягивалась всё дальше и дальше. Небо потемнело, словно вечером, хотя тени до сих пор были очень контрастными, будто перед лицом близящейся тьмы они набрали ещё большую глубину.
– Дай я покажу тебе, как это работает.
Я схватила маму за руку, и мой палец мазнул по точке, куда бабушка втыкала акупунктурную иглу. Я поёжилась и отпустила её руку. Дала маме картонку поменьше и указала на землю, где лежала большая, объясняя, что делать.
Мама опустила взгляд:
– Оно такое маленькое, это изображение на земле. Когда я была девочкой, мы смотрели прямо на солнце в пору затмения через закопчённое стекло.
Йен улыбнулся и под взглядом сияющей Айнары поднял свою грязную линзу. Он повернулся к солнцу, держа одну ладонь козырьком над глазами, а в другой – сжимая стекляшку.
– Йен, закопчённое стекло не защитит твои глаза полностью, – предупредил папа. – Тебе не стоит смотреть на солнце, обожжёшься.
Айнара наклонила голову:
– Но солнце не такое яркое во время затмения.
– Не такое. Когда ты смотришь на солнце в обычный день, зрачки в твоих глазах сужаются, чтобы защитить тебя. Во время затмения солнце по-прежнему яркое, но твои глаза обманываются, и зрачки расширяются. Можно смотреть прямо на солнце, только когда затмение полное.
Я сосредоточенно нахмурилась:
– То есть, чтобы его увидеть, нужно его не видеть.
Папа кивнул.
Я посмотрела наверх. Солнце выглядело как чёрный центр, окружённый кольцом света. Солнечные вспышки пробивались сквозь лунные долины, вызывая к жизни все названные человеком цвета и множество неназванных. Йен стоял между Айнарой и мной, достаточно близко, чтобы затмить сияние многих вещей, если бы я это допустила.
Я сделала мысленную фотографию. Попыталась запомнить его именно таким, каким видела в этот миг, – лицо обращено к солнцу, обёрнуто в тьму и свет.
Проснувшись, я резко вскочила. Дэвид поймал меня и притянул к груди.
– Утро… – прошептал он, и я была страшно благодарна, что он не сказал «доброе утро».
Вчера вечером, после того как я упала, меня перенесли сюда, в кровать Лиен. Я едва на ней помещалась, а значит, ноги Дэвида свисали с края. У моей головы тикали часы на прикроватном столике. На ощупь я определила, что они сделаны в виде фигурки кролика, но это не сказало мне, сколько сейчас времени. Я спросила у Дэвида:
– Двенадцать минут восьмого. Как твои глаза?
Мир оставался одинаково чёрным что с открытыми глазами, что с закрытыми. Я подняла веки, как будто разница была.
– По-прежнему ничего не вижу. И ещё у меня нет чистой одежды. Что я буду носить?
– Нужно отвести тебя к доктору.
– В этом доме два доктора, – сказала я.
Проигнорировав эти слова, Дэвид продолжил:
– Мы найдём тебе лучшего окулиста, когда вернёмся, и я уверен, что эта проблема быстро решится. И у тебя есть одежда. Ты можешь надеть мою.
Матрас изогнулся, когда Дэвид отстранился, а потом сунул мне в руки свою спортивную кофту. В ленивые воскресенья в Нью-Йорке я могла не снимать эту одёжку с логотипом «Чикагских медведей» весь день.
Я не пошевелилась, и он поднял мои руки над головой и натянул на меня кофту.
– Спасибо.
– Не стоит благодарности.
Я оценила эту попытку меня развеселить, пусть даже она и провалилась.
– Нужно было сказать это по-китайски.
– Бо юн сэ.
–
– Бу йонг кси.
– Достаточно похоже.
За дверями комнаты по плиткам шаркали шлёпанцы и палочки для еды постукивали о тарелки.
– Они завтракают?
– Думаю, да.
Это меня ранило. Будучи семьёй, мы всегда ели вместе. Но, конечно, прошло много времени с тех пор, как я была частью семьи.
– Жаль, что нас не разбудили.
– Ты отключилась, Эми. Они, наверное, хотели, чтобы ты отдохнула.
– Может быть… – пробормотала я.
Дэвид помог мне облачиться в его штаны, закатав штанины и подтянув пояс. Я чувствовала себя так, словно вернулась в детство. Я была в отчаянии, но слёзы – это не то, что вызвало бы у моей матери гордость. Я пробежала пальцами по колтунам на голове:
– По крайней мере, мне не видно, какой там хаос.
– Я люблю, когда у тебя на голове хаос. Но твоё семейство может не согласиться. – Муж вложил мне в руку расчёску. – Тебе плоховато удаётся просить о помощи.
– Вовсе нет. – Я потёрла шею, которая ныла из-за сна в неудобной позе.
– Да. Быть сильной не значит делать всё в одиночку. Ты можешь попросить о помощи людей, которые тебя любят. Ты не отказываешься, когда тебе предлагают помощь, но и не просишь, когда она тебе нужна.
