Шаманка Нишань и моя мама скользили мимо нас, среди нас. Свет фонаря был солнцем, а все мы – луной, отражающей его лучи, как отразило бы фото, как отразила бы история.
Я могла видеть сердцем.
Двигаясь инстинктивно, я попятилась от группы людей, чтобы Дэвид тоже попал в кадр. А потом сделала семейную фотографию.
Время милостиво застыло.
Судья, чьего голоса я прежде не слышала, с шумом пролистал страницы своего блокнота:
– Как ты назвал свою работу?
Я посмотрела туда, где, как я знала, стоят Айнара и Йен. В моём сознании они были детьми.
Тень моей мамы мерцала между отцом и бабушкой, большая как жизнь. Я бросила взгляд на Дэвида, и он был собой – шестилетним, помогающим голубю вновь взлететь.
Когда папа заговорил, я по голосу знала, что вид у него такой же гордый, как и на том Лунном фестивале в моём детстве. Он сказал:
– «Свет Вечной Весны».
Мой отец победил на конкурсе Лунного фестиваля.
Несмотря на то что я разбила фонарь, потом я помогла починить его, благодаря чему папа одержал победу. Я улыбалась до тех пор, пока не почувствовала, будто улыбка навсегда пристала к лицу.
Когда на следующий день я проснулась, зрение восстановилось. Я поняла это, но ожидаемое чувство облегчения не пришло, – теперь я знала, что могу видеть и без зрения. Протерев сонные глаза, я рассмотрела свои руки, которых коснулась молния. Четыре красные линии, точно ветви, отпечатались на запястье. Разряд молнии отпечатал фото на моей коже.
Было странно, что след не болит, – он ощущался как что-то тёплое, словно чья-то рука, держащая мою.
Папа попросил меня помочь разобрать фонарь. Я встала на колени в гостиной рядом с ним и сказала:
– Он слишком красив, чтобы его разрушать.
Папа ответил:
– Своей цели он послужил. Искусство – это момент во времени. Со временем даже Великая Китайская стена разрушается.
Кивнув, я вынула стекло из рамы, а потом сунула руку внутрь и вытащила вылепленную папой Реку историй.
– Помнишь мамину историю о шаманке Нишань?
Я подумала о множестве версий, которые слышала.
– Помню, хотя мама рассказывала её всякий раз по-разному. Однажды я спросила, какая история правдива, и она ответила, что все.
Отец вынул из фонаря гору Ледяного дракона.
– Однажды она назвала Повелителя смерти моим именем, чтобы проверить, слушаю ли я.
Я рассмеялась:
– У себя в голове она переписывала историю много раз. Я скучаю по ней.
Папа поднял на ладони полупрозрачную бумажную фигурку мамы:
– Я тоже по ней скучаю.
Я погладила пальцем копию Народной площади, миниатюрное эхо того места, где проводился конкурс.
– Я помню, как помогала тебе с фонарём, когда была маленькая. Ну то есть помощи от меня было немного. Я всего лишь наловила светлячков и хранила твои планы в секрете.
Отец перестал сматывать красную проволоку и посмотрел мне в глаза:
– Это именно то, что было мне нужно.
Мы работали в тишине до тех пор, пока фонарь не распался на стекло, электрические компоненты и скульптуры.
Отец вложил вырезанных из бумаги шаманку Нишань, Лаоюя и мою маму в свой скетчбук. На левой половине разворота он нарисовал профиль женщины с волосами-женьшенем, которая смотрела куда-то далеко, в пространство.
Это была я.
Папа закрыл блокнот. Убрал его в коробку, и мы упаковали детали фонаря. Отец глубоко вздохнул, прежде чем взять коробку и унести в свою комнату.
Я остановилась на пороге, не решаясь войти.
– Прости, что меня не было рядом.
Он слабо отмахнулся.
– Я хочу, чтобы ты понял, почему я уехала. – Я взяла сумочку, достала фотографии, которые всегда держала при себе, и выложила их на папин верстак. – Думаю, ты можешь понять это лучше, чем кто-либо.
На первом фото была я – девочка на нарисованном фоне, который создавал впечатление, будто я катаюсь на велосипеде по озеру.
– На мой восьмой день рождения мама отвела меня в фотостудию.
Отец встал рядом и обвёл контур озера пальцем:
– Помню. Ты была очень взволнована.
Я указала на следующее фото:
– Когда я была в студии, я упала в эту фотографию Нью-Йорка.
В детстве я касалась этого снимка и падала в него так много раз, что уголки бумаги скруглились. Я объяснила папе, какое чувство возникало у меня, когда я падала в фотографию, и что это для меня значило – найти для себя не только Нью-Йорк, но и целый мир.
Отец вскинул голову:
– Почему ты не сказала мне?!
– Я не знала как. Я рассказала дедушке Фэну, и он заявил, что я не сумасшедшая, а шаманка. Но это звучало безумно, так что я держала всё в секрете.
Папа указал на следующее фото:
– Кто этот ребёнок с голубем?
– Это Дэвид.
– И в это фото ты тоже падала?
– Я потеряла эту способность много лет назад. Я каждый день снимала, пытаясь создать такой снимок, в который смогу упасть.
Он покивал, как будто для него это звучало осмысленно. И ткнул в последнее фото. Профиль женщины, которую я тайком сфотографировала на улицах Нью-Йорка в прошлом году.
– А это кто?
– Она была похожа на маму. Я подумала…
Долгое мгновение отец молчал. В уголках его глаз залегли морщинки. Он коснулся портрета, сделанного в день, когда мне исполнилось восемь лет.
