Каждое фото было застывшим моментом, орнаментом из живых рыбок и рябью на воде. Всё это уже никогда не повторится.
– На что ты там смотришь? – спросила Лиен.
– На рыбу. Ты знаешь о пермутациях [3]?
Она озадаченно поглядела на меня.
Я встала со скамейки и опустилась на колени у реки. Потянулась к воде, достала два мокрых камня и положила рядом.
– Если у тебя есть два камня, возможных пермутаций всего две.
Я поменяла камни местами.
Лиен кивнула:
– Первым лежит либо один камень, либо второй.
Я нашарила в воде третий камешек, розовый, в форме яйца.
– Если камня три, то возможных комбинаций уже шесть.
– А разве не три?
– Попробуй сама.
Лиен присела и принялась переставлять камешки так и этак, считая вслух.
– Ты права. Пять… Нет, шесть вариантов.
Дэвид отыскал ещё семь камешков и положил в кучку рядом с первыми тремя. Он говорил, а я переводила:
– Десять камней дают нам больше трёх с половиной миллионов разных комбинаций.
Лиен ахнула:
– Это же очень много!
Она согнулась над кучкой, перебирая камешки, словно уличный артист, демонстрирующий фокус с тремя картами на Таймс-сквер. Тамагочи у неё на запястье пищал весь день. Когда я спросила про него, Лиен нажала на кнопку и поднесла к моим глазам маленький экранчик. Дух, сотканный из пикселей, взлетел в воздух над линией, обозначающей землю.
– Я хорошо о нём заботилась, так что мой тамагочи умер естественной смертью. Теперь он на небесах вместе с бабушкой и всеми ангелами и буддами!
Я улыбнулась.
Десять рыбок не оставались на месте, как камни, и их движение порождало массу пермутаций. Будь эти рыбки людьми, у которых больше возможностей и больше амбиций, варианты образа жизни для них всё множились бы, уходя в бесконечность.
Айнара указала на камешки, сложенные у наших ног, и сказала Лиен:
– Твоя бабушка говорила нам, что каждый камень – это история. – Она подобрала розовый и положила мне на ладонь. – Вот эта история – о тебе. Возьми его с собой.
Я сжала пальцы.
В отношениях с сестрой я не сделаю тех же ошибок, которые совершала с матерью.
Мы зашагали обратно к магазинчику. Я погладила западную стену, покрытую шрамами от прожитых лет и суровых зим. Кирпич излучал тепло.
Божья коровка села на тыльную сторону моей ладони, а другая – на запястье, над моей новой татуировкой от молнии. Я подняла руку, чтобы рассмотреть их. Насекомое на запястье взмахнуло крылышками и перелетело на стену. Вторая божья коровка присоединилась к товарке.
Айнара сказала Лиен:
– Божьи коровки – карты жизни. Каждая точка на их крыльях – это мечта, или угощение, или смех, или потеря, будто книга, которую ты пишешь всю жизнь.
Сестра говорила мамиными словами, осенним ветром тёплого заката.
Чёрные точки на крыльях божьих коровок мерцали белым внутренним светом.
Лиен прыгала и скакала, гоняясь за коровками, которые садились на стену.
– Трудно прочитать эти истории, когда они постоянно в движении, – посетовала она.
Насекомые танцевали, предпочитая старые кирпичи новым, словно возраст хранил больше тепла и значения.
Подняв камеру, я сделала фото.
Покрутила колёсико, чтобы перевести кадр, но он едва сдвинулся. В окошке стояло число тридцать шесть: последний кадр в катушке.
Тем вечером я снова села рядом с отцом, и мы начертили календарь, только на этот раз не на месяц, а на год.
Соединяя дни в недели, я видела, что каждая линия, тянущаяся слева направо, – это путешествие дней в будущее, а каждая прочерченная сверху вниз – путешествие месяцев. Воспоминания сотворялись там, где пересекались время и место. Когда что-то из этого менялось, менялась я.
Закончив, я отметила на календаре день, когда снова вернусь и увижусь с родными.
Я покидала свой дом в Вечной Весне и отправлялась домой в Нью-Йорк. Для меня иметь два дома было не только возможно, но и необходимо. Чтобы оставаться целой, я нуждалась и в том месте, откуда пришла, и в том, которое избрала сама.
Обняв на прощание тётушку Эюн, я прошептала:
– Мне жаль, что ты так и не нашла любовь…
Она пробормотала в ответ:
– Любовь была у меня всегда. Я искала кого-то, чтобы поделиться ею с ним.
Когда мы вернулись, Дэвид хотел лишь одного – спать. А я хотела бодрствовать. Когда я уложила его в кровать, он пробормотал:
– Я люблю тебя.
Я направилась к югу от нашего дома и снова увидела Америку такой, какой она предстала передо мной в первый раз. В состоянии джетлага нью-йоркские улицы казались мне вымощенными бриллиантами. Свет падал на обе стороны зданий одновременно.
На Восемьдесят седьмой улице из люка в тротуаре вылез человек, тащивший пятидесятифунтовый мешок с мукой. Он присвистнул мне вслед.
В Мидтауне я остановилась в долине высотных зданий. Глядя вверх, я считала этажи:
Я воображала, как эти здания расстёгивают молнии и обнажают свои недра, с людьми внутри, и у этих людей историй даже больше, чем у самих зданий.
