Солнце садилось – струйка света просачивалась между цементными гигантами. Гладкие стеклянные окна мерцали, дома смотрели друг на друга, зеркала отражались в зеркалах, как кружевные крылья в потоке ветра. Если бы я погналась за солнцем, уворачиваясь от людей, слишком занятых, чтобы замечать его свет, я поймала бы лучи на своём лице.
После заката то, чего Нью-Йорку недостаёт при свете дня и звёзд, он восполняет неоном, флуоресцентным светом и лампами накаливания.
На Пятьдесят первой, пока я ждала светофора, чтобы перейти улицу, мужчина, от которого пахло виски, окликнул:
– Надень стринги, получишь пятьдесят долларов!
Пятьдесят долларов – это четыреста юаней, примерно месячный заработок моей сестры. Светофор загорелся зелёным, и я перешла улицу. Мужчина шёл за мной полпути, а потом вернулся на свой угол.
Две девчонки-подростка вывалились из пиццерии «Сбарро» на Сорок седьмой и запрыгали по улице, хохоча и ухмыляясь. Первая взглянула на небо и завопила: «Марко!» Другая отозвалась: «Поло!» Я так и не поняла, почему они выкрикивали имя давно почившего мореплавателя.
Перейдя на островок безопасности в центре Таймс-сквер, я остановилась. Вытянула руки, чтобы обнять город, небо, мир, который снова был новым.
В моих зрачках отражался свет от реклам «Кока-колы» и «Сбарро», виски «Сантори» и мюзикла «Кошки».
Справа от меня пьяные ребята из клуба шутили друг с другом такими заплетающимися языками, что мне показалось, они говорят на иностранном. Слева гудели такси. Женщина за моей спиной распевала гимн «Великая благодать», и её голос воспарял вверх, к огням, и отражался эхом между неоновыми билбордами.
Здания окружал свет. Теней не было.
Я наполнила лёгкие запахами железа и герани – запахами Нью-Йорка. Ощутила металл на корне языка, медленный и чувственный поцелуй города.
Я подняла руки, сложив большие и указательные пальцы в прямоугольную рамку. Наставила её на туристов, бродящих рука в руке, на пространство между машинами, тормозящими и разгоняющимися, на поющую женщину. Всякий раз, когда в моей рамке оказывался идеальный кадр, я сжимала пальцы в кулаки, будто могла впитать в себя реальность времени и Таймс-сквер и сохранить эти моменты навсегда.
Десять лет тому назад, когда я впервые приехала в Нью-Йорк, я шла этим же маршрутом. Тогда я была девочкой, которая по собственной воле переехала в другую страну в поисках мечты, фотоискусства, новой жизни. Сейчас я была взрослым человеком, принадлежащим двум странам, с жизнью, полной творчества и любви.
Полночи я бродила по улицам, впитывая город глазами, и ушами, и лёгкими.
Когда я вернулась в квартиру, Дэвид по-прежнему спал. Ещё не готовая отправиться в постель, я шагнула в «тёмную комнату» и обрадовалась металлическому, полному химии вкусу воздуха. Красная лампа слабо освещала стол, «кошачью колыбельку» с прицепленными к ней фотографиями и меня. С благодарностью я смотрела на всё это.
Это был мой первый миг одиночества за много дней, но я не чувствовала себя одинокой. Семья была со мной в воспоминаниях.
А ещё – в одноразовой камере в моих руках. Пришлось уничтожить её, чтобы извлечь оттуда фотографии, сделанные мной в Китае. Хотя я знала, что этот фотоаппарат не представляет собой ничего, кроме картона и пластика, на миг мне стало грустно. В голове послышался голос отца: «Искусство – это не металл, стекло и глина. Искусство – это воздействие, которое они оказывают на нас».
Я выключила красную лампочку и, теперь куда лучше знакомая с темнотой, моргнула. Раскрутила пленку, опустила в реактивы, притопила. Нос наполнился дизельным уксусным запахом проявителя.
Я поняла: выбирая, как подсветить предмет, под каким углом его снимать, что обрезать, а что оставить, я меняла историю. Написать книгу означает рассказать историю; нарисовать картину означает рассказать историю; сделать фотографию означает рассказать историю. Каждый творческий человек преследует одну и ту же цель.
Когда я делаю фотографию, история оформляется лишь наполовину. Вторую половину создаёт зритель.
Обычно я печатала лист с превью всех снимков, а затем выбирала несколько, чтобы напечатать их в формате восемь на десять сантиметров. На этот раз я сделала крупные отпечатки всех фотографий, чтобы лучше рассмотреть своё путешествие домой.
Выбравшись из «тёмной комнаты», я нахмурилась. Пока я сидела внутри, нашу квартиру затопил ливень из клейких листочков.
Жёлтые бумажки свисали, точно крошечные флаги, с каждого предмета. Я уставилась на тот, что был приклеен к двери «тёмной комнаты». На нём было написано по-английски рукой Дэвида: «Тёмная комната», а ниже почерком Эюн по-китайски:
Я прочла записку на стене – снова на трёх языках. Шкаф, мой будильник, кровать. Квартира была наполнена квадратными листочками, и каждый именовал какой-нибудь предмет на трёх языках.
