В этой посткоитальной неге медленно начали возвращаться ощущения. Липкость кожи, тяжесть его тела на мне, спутанные пряди волос, щекочущие лицо – все эти мелкие детали, незаметные во время страсти, теперь обретали особую остроту. А каждый шорох в наступившей тишине казался оглушительным: скрип старых половиц под нами, монотонное капанье воды где-то в углу, шуршание крыс за стеной.
Я медленно разжала пальцы и почувствовала, как его мышцы под моими ладонями постепенно расслабляются, а дыхание становится ровнее и спокойнее. Николас, с лёгким вдохом, выпрямился и провёл рукой по моим волосам, нежно убирая с лица прилипшие пряди, затем его пальцы задержались на щеке, ласково поглаживая кожу. Его взгляд, полный любви и нежности, встретился с моим.
– Лёля… ты невероятная. – прошептал он, его хриплый голос после близости, ласкал слух. – Я люблю тебя.
Каждый раз, когда эти три слова слетали с его губ, моё сердце замирало, а потом пускалось вскачь. Я всё ещё не могла до конца поверить, что этот мужчина, сильный, порой пугающе жестокий пронёс нашу почти детскую, наивную влюблённость сквозь целое десятилетие разлуки. А чувства не просто не угасли, а наоборот, стали глубже, сильнее, острее.
В юности, лёжа на колючей траве под звёздным небом, мы мечтали о детях, о большой семье, о нашем доме, полном смеха и топота маленьких ножек. И сейчас, ощущая внутри себя тёплую пульсацию, я впервые за долгое время снова задумалась об этом. О ребёнке от Ника. Где-то на периферии сознания здравый смысл кричал, что это безумие.
Ник не смог защитить даже меня, свою женщину, как же он отгородит от опасности крошечную, беззащитную жизнь в нашем жестоком мире?
Но сейчас, в эту минуту, мне было наплевать на все доводы рассудка.
– Я тоже тебя люблю, Ник, – ответила я и обхватила его лицо ладонями, пытаясь передать без слов всё то, что переполняло меня: любовь, нежность, благодарность, и даже сладкую дрожь предвкушения. – Ты ведь знаешь, что я никуда от тебя не денусь.
Лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ.
– Знаю, малышка, – выдохнул он и снова притянул меня к себе, сжимая в объятиях так крепко, что на миг перехватило дыхание.
Холод и сырость подвала пробирали до костей, заставляя кожу покрываться неприятными мурашками. Но в его объятиях я нашла миг тепла и покоя. Мимолётное ощущение безопасности было обманчивым, ведь всего в нескольких шагах позади меня на полу лежали тела моих насильников. Но сейчас существовали только мы и наш момент хрупкого, почти болезненного, выстраданного счастья.
– Ты совсем замёрзла, Лёля. – сказал он, поглаживая мою спину. В его голосе отчётливо прозвучали беспокойные нотки. – Нам нужно вернуться в спальню.
– Не хочу, – пробормотала я, ещё крепче прижимаясь к нему и уткнувшись носом в его широкое плечо, вдыхая до головокружения родной запах его кожи. – Давай побудем здесь ещё чуть-чуть.
Он молча кивнул, и мы сидели так, обнявшись, пока первые лучи рассвета не пробивались сквозь щели в заколоченных окнах. Николас нехотя поднялся со стула, поставил меня на ноги, бережно поддерживая за локоть, когда я пошатнулась. Мы молча начали одеваться, подбирая разбросанную в пылу страсти и ярости одежду.
Уже у самой двери я остановилась и оглянулась. Три неподвижных тела на грязном полу были едва различимы в тусклом свете из коридора.
– Пойдём, Лёля, – тихо сказал Ник, взяв меня за руку. – Всё уже кончено. Слышишь? Для них – точно.
Я медленно кивнула, не в силах оторвать взгляд от страшного свидетельства сегодняшней ночи. Но позволила ему, наконец, увести меня прочь из этого проклятого места.
«Кончено ли?» – этот вопрос отдавался эхом в голове, пока мы шли по тёмному коридору, оставляя позади подвал, ставший молчаливым свидетелем нашего падения и возрождения. И я знала ответ.
Нет. Это было только начало.
Сегодня должны были состояться похороны Алёны. Три дня мои парни прочёсывали Вегаса, пока не обнаружили её тело в глухой чаще горного леса Маунт-Чарльстон. Останки, которые они доставили Братве, были настолько изуродованы албанцами, что слово «истерзанное», казалось бледным и неточным. Оно не отражало и доли той садистской жестокости, которой подвергли девушку.
Елена держалась, стараясь не выдать своего горя, но я видел боль и вину в её взгляде. Она корила себя за смерть подруги, хотя Алёна, вступая в Братву, прекрасно понимала, с какими опасностями это связано. Она шла на риск осознанно. Жаль, конечно, девчонку. Молодая, красивая… Её жизнь оборвалась так рано и так жестоко. Но мне нужно было думать обо всей картине в целом. Замир всё ещё на свободе. А после того как мы уничтожили его бизнес и убили его бойцов, он непременно захочет отомстить. Это был не вопрос «если», а «когда». И нам всем нужно было быть готовыми к этому.
