У нее был, судя по всему, довольно ужасный характер.Это видно даже на фотографиях, тех немногих,что у меня сохранились, очень блеклых, очень любительских.Есть совсем ранние, двадцатых годов, где она молодая,очень красивая, с прелестным тонким лицом,капризною складкой губ, смеющимися глазами.В тридцатые годы рот делается трагическим,глаза несчастными, красота остается.Поздних карточек нет, она не давала снимать себяне только в старости, но задолго до старости.Я очень многое знаю, чего-то самого важногоне знаю, конечно, об ее жизни.<p>4</p><p>«Она курила папиросы „Север“…»</p>Она курила папиросы «Север» и питалась швейцарским сыром(пастилой, крепким чаем). Мне нравилось держать ее за рукус неразгибавшимся мизинцем (в который, как она утверждала,ее укусил скорпион, в Ташкенте, в эвакуации).Она читала мне взрослые книги, Толстого,но и какие-то советские повести из тогдашних журналов.Был проход, на даче, между двумязаборами, очень узкий, заросший крапивой.Мы каждый день ходили к нему во времянечастых ее приездов (с моим отцом она, в общем, не ладила).Там кто-то жил за этим проходом, кто-то, кто-то, втайне от всех…Там начиналось чудесное, которое оба мы видели.<p>5</p><p>«Но неужели эта жизнь…»</p>Но неужели эта жизнь, с единственными ее очертаниями,проступающими как ветви на синевенеба, когда-то, с тем самым важным в ней, чего я не знаю,с чудесным в ней, с крапивой, облаками, заборами:неужели эта жизнь всего лишькакая-то? Какая-то жизнь среди прочих каких-то?Ее единственная среди прочих единственных?И неужели моя, вот эта,среди прочих каких-то какая-то?Я выхожу на улицу, полную машин и прохожих.От прошлого ничего не осталось.В высоких окнах отражается то же небо.<p>24 декабря 2003</p>Уже все опустело, долины,деревни. Снег синеет на крышах,на холмах среди сосен, под снежными легким небом. Никтоне едет здесь, я один.Все подарки куплены, лавкизакрыты. Бензоколонкизакрываются тоже. По радиоговорят о вере, коммерции,бедности и любви.Последние птицылетят домой, зверипопрятались, садовые гномыубежали в лес. В темнеющем воздухеколокола призывают ночь.Она уже наступает сквозь замершиймир, безразличный к ней, ждущийее, не та же, но, конечно, такая женочь, как две тысячитри года назад.<p>«Ты лежал в больнице во время первого путча…»</p>
