Три месяца спустя Конни получила письмо из Сектора «Ф», в котором ее просили приехать в Лондон для встречи с мистером Бакмастером.
Тот радостно приветствовал ее в своем кабинете на Бейкер-стрит.
– Констанс Шапелль, – говорил он, сердечно тряся ей руку, – агент, которого не было! Садитесь, моя дорогая, садитесь же!
Конни села, а Бакмастер, по своему обычаю, пристроился на краешке письменного стола.
– Ну что, здорово оказаться дома?
– Да, сэр, просто чудесно! – с чувством ответила она.
– Что ж, могу официально уведомить вас, что вы демобилизованы.
– Очень хорошо, сэр.
– Хочу просить у вас прощения, что во Франции мы, словно горячую картофелину, отбросили вас прочь. Так уж вышло, что вы постучались в дверь одного из самых влиятельных членов деголлевской «Свободной Франции». Приказ поступил свыше – нам пришлось подчиниться. Нельзя было рисковать, что Геро раскроют. Я очень рад, что вам все-таки удалось вернуться домой.
– Благодарю вас, сэр.
– Из сорока засланных нами девушек четырнадцать, увы, не вернулось. Среди них – ваша подруга Винишия.
– Да, я знаю, – опустила голову Конни.
– Откровенно говоря, это ваша всеобщая заслуга, что число вернувшихся так велико. Я опасался худшего. И, должен признать, мне невероятно жаль Винишию. Когда ее отправляли, все были обеспокоены тем, как легкомысленно она относится к жизни, но на деле она оказалась одним из лучших наших агентов. Сейчас ее дело находится на рассмотрении с тем, чтобы наградить ее за храбрость, посмертно.
– Это очень правильно, сэр. Она как никто это заслужила.
– Что ж, теперь Франция полностью освобождена, и огромная роль в этом принадлежит нашему Управлению специальными операциями. Обидно, что вам не удалось внести в это более основательный вклад, Конни. Под крылом графа де ла Мартиньереса, полагаю, питались вы лучше, чем я. – Он улыбнулся. – Да еще и жили под конец, говорят, в его великолепном имении на юге Франции? Чем не курорт?
– Да, сэр, но… – начала было Конни, однако сразу себя оборвала. Всю дорогу из Йорка она обдумывала, стоит ли рассказать ему, как жилось ей во Франции и чем она там пожертвовала. Но Винишия, Софи и многие, многие другие были мертвы, в то время как она выжила. Выжила, пусть даже вся в шрамах.
– Да, Констанс?
– Нет, ничего, сэр.
– Что ж, мне остается только поздравить вас с благополучным завершением дела. А также, от лица британского правительства, поблагодарить за готовность принести свою жизнь на алтарь отечества.
Бакмастер, соскочив со стола, пожал ей руку.
– Похоже, вам повезло, Констанс, вам выпала спокойная война.
– Да, сэр, – пробормотала она, идя к двери. – Спокойнее не бывает.
Жан поднялся и пошел в кухню, чтобы принести бутылку арманьяка и три бокала. Жак высморкался, вытер слезы. На протяжении рассказа он то и дело их вытирал. Эмили попыталась собраться с мыслями… оставалось еще много вопросов. Но один, главный, требовал немедленного ответа.
– Как ты, Эмили? – Жан, вернувшись, подал ей бокал и положил на плечо теплую руку.
– Спасибо, со мной все хорошо.
– Папа, выпьешь?
Жак кивнул.
Эмили сделала глоток, чтобы набраться мужества и спросить о том, что горело у нее на языке.
– Так что же стало с ребенком, Жак?
Жак помолчал, глядя мимо нее.
– Вы же понимаете, что если я ее отыщу, то значит, у рода де ла Мартиньерес есть наследники помимо меня?
Жак по-прежнему молчал, и тогда ему на помощь пришел сын:
– Эмили, вряд ли сейчас установишь, кто взял ребенка. Столько было сирот после войны! А Виктория попала в приют даже без свидетельства о рождении. Это ведь так, папа?
Жак кивнул.
– Значит, хотя мать ребенка – Софи де ла Мартиньерес, – рассудил Жан, – Виктория, по существу, незаконнорожденная и на наследство прав не имеет.
– Да какое это имеет значение, – отмахнулась Эмили. – Мне важно лишь то, что на свете есть родной мне человек, родной по крови… – Эмили вздохнула. – Жак, прошу вас, скажите, вернулся ли Фредерик, как он обещал Софи?
– Да, – Жак наконец снова обрел голос. – Через год после войны он явился сюда, в этот дом. Мне выпало сообщить ему о смерти Софи.
– А вы рассказали ему про дочь?
Жак покачал головой и поднял ко лбу дрожащую руку.
– Я совсем растерялся. Не знал, что ему сказать. Предпочел соврать, что ребенок при рождении умер. Мне тогда показалось, так будет лучше… – От нахлынувших чувств он еле дышал.
– Папа, я уверен, ты все сделал правильно, – поддержал его Жан. – Если Фредерик любил Софи так, как ты говоришь, он ни перед чем бы не остановился, чтобы найти своего ребенка. И если девочка благополучно жила в приемной семье и не знала, что ее отец – нацист, то и не надо!
– Да, ты прав, мне хотелось уберечь дитя… – Жак перекрестился. – Прости меня, Господи, за мою страшную ложь. Фредерик был совершенно раздавлен. Просто убит горем.
– Представляю… – поежился Жан.
– Жак, а где вы похоронили Софи? – спросила Эмили.
– На кладбище в Гассене. Камень на могилу поставили только после войны. Раньше было нельзя. Даже мертвой, бедняжке приходилось таиться.
