— Когда я был подростком, меня мало что волновало. Я не был печален, но, тем не менее, чувствовал себя скорее наблюдателем чужих жизней, чем творцом своей. Но однажды я услышал вполне спокойную фразу, которая вдруг меня взволновала — голландцы между золотым веком и Ван Гогом только и рисовали овец да коров. Я не мог тогда оценить достоверность этой фразы, да и, если честно, не слишком четко представлял, когда этот самый век кончался. Я лежал тогда под деревом, а жил я в деревне, и смотрел на стадо овец, которое дед велел мне загнать, и думал, чем же эта паршивая тварь может вдохновлять. Морда глупая, шерсть грязная, мычит так, будто бы ее уже зарезали. Ничего у меня в сердце не екнуло, подумал, что, должно быть, я ни на каплю не художник в душе. С другой стороны женщины меня вдохновляли, не только как жадного до любви подростка или страстного любовника, а порою, наоборот, фригидного наблюдателя. Женщин бы я мог рисовать, писать им стихи и посвящать песни, но никакого таланта я в себе не находил. Но вернемся к нашим овцам, они так и не оставляли меня в покое, справившись с домашними обязанностями, я шел к ним гонять их по полю, как самый настоящий деревенский лодырь. Однажды даже стриг их, но и, сняв с них таинственную вуаль, я не увидел в них вдохновения. Как-то я съездил в библиотеку и нашел там иллюстрированную книгу, где были картины Антона Мауве. Он показал мне красоту, как все-таки этих овец может увидеть художник. И хотя он не понравился мне особенно сильно, мне казалось, он интересен скорее городским жителям, но он пробудил во мне любопытство до красоты, которую можно увидеть чужими глазами. Может быть, поэтому мне нравятся чужие женщины больше, чем свободные. Но мы говорим о них лишь косвенно в этой истории, суть в том, что я крепко занялся изучением искусства разного рода, потом по целевой программе поступил в институт в Москве, и стал изучать искусство не только, как историю, а стал питать большой интерес к тому, что творится на наших глазах. Я знал все московские выставки, спектакли, расписание приездов различных знаменитостей. Первый год у меня оставался едва заметный акцент моей местности, но я постарался искоренить его. Вот так все и произошло. Полина, ты знала, откуда я приехал?
— Ты не особо любил говорить о себе. Но вроде ты рассказывал какие-то истории про загородную жизнь, но я думала, может, у тебя дача там. Или даже не думала, не помню.
Марк нисколько не обиделся, он сделал большой глоток вина из бокала и отсутствующим взглядом оглядел темный бар. Толику хотелось вмешаться в их разговор, но может быть, раз Полина знала его, она могла выяснить все надежнее.
— Марк, ты обещал рассказать мне, что с тобой случилось. Отец узнал о тебе?
— Прости, Полина, но я не обещал. Я этого не делаю в принципе, как и не принимаю обещания от других.
— Хватит вертеться и переводить тему!
За секунду до того как свет за столиком погас, Толик уже знал, что это произойдет.
— Черт! — Полина топнула ногой. К ней вернулось былое рвение, и она с новыми силами стала осматривать бар, пиная стулья, попадающиеся у нее на пути.
— Послушай, если этот твой Марк был здесь, то, значит, твой батенька его не нашел.
— А может быть, этот как раз и значит, что нашел! Твой отец мертв вообще-то, а ведь тоже сидел с нами за соседним столиком. Может, я медиум, и вызываю призраки мертвых!
Если здесь действительно были мертвецы, то его теория про свою смерть казалась еще реалистичнее. Может быть действительно вышло так, что он умер не один, и Полина была не богом, не судьей, не наказанием, а еще одной погибшей душой.
— Да никакой ты не медиум, ты же их не по собственному желанию вызываешь. И нет при тебе ни карт, ни черепов, ни свечей. Даже голой на кладбище ты не ходила!
— Иди в жопу.
— Мы не можем утверждать, что он мертв, то, что он появился здесь, как и мой отец, не делает никакой статистики. Слишком мало переменных, ты должна быть в курсе этого дерьма. А Лазарь, певичка и официантка вообще нам незнакомы! Может они живы и здравствуют, а ты сразу равняешь всех к призракам и присваиваешь себе волшебные способности!
— Вот именно, что мы не можем знать.
Она все ходила по бару, как тигрица в клетке, потерявшая своего малыша, и он чувствовал, что с ней сейчас так просто не совладать. Толик пошел за барную стойку, налил ей водки в высокий стакан, и стал добавлять в него все сиропы и ликеры, которые казались ему достаточно яркими.
— Тем более если смотреть на мир так пессимистично, и представлять, что твой батяня действительно прихлопнул его, что ты могла сделать, раз он такой великий волшебник из древнего рода?
Полина не ответила, она взяла стакан и опустошила его, поморщившись то ли от излишней сладости добавок, то ли от горькости водки.
— Ладно, Толя, твоя история.
Ему хотелось, чтобы она снова назвала его Толенька, но она опять слишком взвинченной для нежности. Это было неважно, теперь он знал ее и такой. Его очередь была успокаивать.
— Так, значит, что у нас фигурировало в истории? Мауве, Ван Гог и Муха?
