— В истории будет и мама, и страх, только, к сожалению, акул нет, так что я не выхожу из игры, вполне пересекаюсь с твоим рассказом. Моя мама действительно была врачом, ее звали Антонина. Батя называл ее Тоненькой. Сейчас мне кажется, что это рознится с тем отцом, которого я знал потом, но тогда он часто употреблял такую игру слов и звал ее — моя тоненька веточка. Тоненька-Веточка, вот так. Мне кажется, он до жути ее любил, старался быть нежным с ней, но выходило у него плохо. В раннем детстве я думал, что они ненавидели друг друга. Характер у них обоих был взрывным до дури, иногда отец вился вокруг нее хвостиком, а потом — бах, и начинал орать, как сумасшедший. И мама тогда тоже заводилась, не боялась, хотя и явно ему уступала. Может, это страсть у них такая была, я не знаю, но в детстве мне все хотелось защитить маму от него. Один раз я видел, как он на нее замахнулся, еще не ударил, но я был уверен, что когда-нибудь это случится.
Толик закурил, видимо предвещалась кульминация. В этот момент он стал больным, лицо погрустнело и будто осунулось, глаза заблестели.
— Мне было шесть, и однажды они поругались на улице. Я все пытался привлечь мамино внимание, чтобы она не была в опасности и перестала конфликтовать со злодеем, но это было напрасно. Тогда я решил отойти от них и перейти проезжую часть, потому что знал, что мама всегда обращает на меня внимание, если я неосторожен на дороге, и начинает ругаться. Я упрямо шел вперед, не оборачиваясь, но уже слыша по-другому зазвучавшие родительские крики. В общем, гололед и машина, которая неслась на меня, она резко свернула, чтобы не задавить ребенка, и сбила маму насмерть. Машина была черной, но это неважно, да?
Полина встала со своего места и резко обняла его.
— Как же так.
Ее сердце само сжалось от боли. Какое это было горе, жить, думая, что ты стал причиной смерти своей мамы. Наверняка Толик сотни раз думал о том, что если бы он тогда не выбежал на дорогу, его мама была бы жива, заботилась о нем и продолжала бы показывать ему в этом мире то, что любила сама. Сколько бы она сама могла узнать о мире вместе с ним. Она не оставила бы его с ужасным отцом, и, может быть, Толик не выбрал бы эту скользкую дорожку, по которой шел. Полина так сильно любила свою маму, детство вместе с ней было счастливым, она сдала только в последние годы. Дети не должны оставаться без мам, даже, наверное, без плохих, а его мать к тому же видимо была достаточно хорошей женщиной. Сколько тепла он не дополучил, и ей вдруг захотелось дать ему хоть каплю той человеческой нежности, которую она могла найти в себе. Это можно было сделать, даже несмотря на то, каким ужасным человеком он стал. Когда Полина обняла его, у него был такой удивленный и беззащитный взгляд, что ей показалось, будто бы она увидела Толика совсем маленьким. В каждом живет тот маленький ребенок, который когда-то ничего не понимал в мире, он оставался навсегда одиноким и испуганным.
— Как же так, — повторила она, — Какая злая судьба с тобой.
Толик осторожно потушил недокуренную сигарету за Полининой спиной, чтобы случайно не обжечь ее. Откуда-то в ней стало столько тепла, будто бы до этого у нее был закрыт какой-то клапан, который все его сдерживал. Она не была холодной дамочкой, наоборот, горячей, истеричной, но он думал, что только и это. Толик слышал, с какой нежностью она говорила о своей сестре, но это будто было давно, он думал, что потом все иссякло, а выходило, что нет. Ее поведение было странным, в детстве его многие обнимали или трепали по волосам, когда узнавали о трагедии, но когда он вырос, люди ограничивались фразами о том, что это жутко, или молчали и тяжело качали головой. Полина не боялась, что он воспримет ее жалость с агрессией, все-таки взрослые мужчины не любят говорить о своих слабостях, к тому же она видела, каким он может быть нехорошим. То ли его растрогало ее поведение, то ли ранка снова вскрылась, давно неправильно сросшаяся кость заныла при первом снеге, глаза у Толика заслезились. Перед его носом красовался осьминог на ее груди, но он положил голову ей на плечо. Хочет жалеть его, так пускай, может быть, этого он и ждал от людей и злился, что не мог получить.
В этом баре они были птичками с подбитыми крыльями, все оголилось, от ветерка разлетались перья, болели косточки, а взлететь не получалось, оставалось только припадать к земле.
— Я уже взрослый, нехороший, а все равно вспоминаю желтые фары, мамину руку в белой перчатке в снегу, ее слетевшую шапку. Я думал, она ангел, которого забрали обратно на небо — вокруг головы нимб из крови, а светлые волосы, испачкавшиеся в ней, будто перья вырвали из крыльев. Отец тогда выл, орал на врачей скорой помощи, а себя в тот момент я совершенно не помню. Знаю лишь, что шапка у меня была заячья, а горло потом саднило неделю, почему-то от стресса я начал есть снег. А может потому, что мама не видела.
