Он представлял себе вкус этой жизни, машина на совершеннолетие, поездки в Европу только для того, чтобы подышать чистым воздухом, избалованные девочки и женщины с молодыми мужчинами, разливающими им вино и обслуживающими их по ночам. Толик про все это читал, стремился попасть в этот мир, хотя и не мог представить себя ни на месте ребенка в такой семье, ни мальчика для постели. Вот в роли отца, который всегда в ее рассказах оставался за кадром, но неизменно присутствовал, он бы хотел быть. Мог бы быть им, он любил широкие жесты, и во времена, когда у него дела шли наиболее хорошо, он растрачивал и раздавал деньги направо и налево. Может быть, в этом и секрет его главной ошибки.
Полину вовсе не смущало богатство ее семьи, она говорила об этом, как о должном, вот просто у нее так, а что у других ее не слишком интересовало, она не сравнивала, не стыдилась и не гордилась. В своей среде Толик привык видеть, что люди кичатся деньгами, либо стесняются обсуждать свое состояние с кем-то, кроме людей своего круга. Он сам ездил на показательно хорошей машине и носил дорогие часы, хотя и не дотягивал до их уровня. Толик жутко боялся это промотать, принести все в дань первитину и разборкам, поэтому рисковал, крутился волчком вокруг больших денег.
— Дружила с маминым любовником, это почти чудо. А кем она у тебя работает?
— Мама? — спросила она так удивленно, будто он интересовался профессией ее морских свинок, — Иногда она помогает организовывать выставки.
— То есть, она у тебя куратор выставок?
— Да нет, — Полина повела плечами, будто согнала муху, мол, ей-то откуда знать,
— А деньги у вас откуда, папа так много оставил?
— Он из древней семьи волшебников, оттуда и деньги.
Она нахмурилась еще больше, и Толик решил оставить расспросы, чтобы не упустить ту нежность, которую он недавно увидел.
За спиной Полины вдруг снова загорелся свет за чужим столиком. Там сидел незнакомый мужчина в дорогой рубашке с приятной улыбкой на лице и загорелой кожей, то ли как у педика, посещающего салоны красоты, то ли рабочего, мающегося целые дни без рубашки на солнце. Он держал в руке бокал с красным вином, и, о, как ему было скучно.
Если это был очередной клоун, то Толик не станет миловаться с ним, как с официанткой.
Он осторожно дотронулся до коленки Полины и кивнул в сторону незнакомца.
— Марк?! Что ты здесь делаешь?
Полина сразу вскочила на ноги, по ее резким движениям Толик не мог понять, она обрадована или раздражена.
— О, Полина, — сказал мужчина с едва пробивающимся интересом из общего настроения равнодушия ко всему, — Совсем взрослая. На свою мать похожа только некоторыми чертами лица.
— Марк, как ты здесь оказался?
— Лидия мне чем-то напоминала Сару Бернар, только была еще холоднее. Да, скорее женщин с плакатов Альфонса Мухи. Длинные платья, большие заколки, покатые плечи, круглый подбородок, но точеный профиль, надменный взгляд, обращенный внутрь себя. Я бы мог нарисовать с нее картину, если бы обладал талантом. Но я умею только говорить, а ей нравились все эти сравнения.
А вот Толику совсем не нравились ни сравнения, ни сам Марк, ни то, что он говорил совершенно не по делу. Ему даже было противно смотреть на него, хотя он редко испытывал нечто подобное. Толик часто злился на людей, но редко они ему не нравились без причины.
— А сам ты — не экспонат в музее, чтобы мы тут смотрели на тебя и слушали твою чушь. Отвечай на ее вопрос.
Он кивнул, мол, никаких проблем.
— Я здесь только для того, чтобы рассказать свою историю Полине.
— Это великолепно, но…
— Пусть рассказывает! — нетерпеливо крикнула Полина и для пущей убедительности выставила руку в его сторону, будто призывая остановиться, хотя Толик еще не сделал и шага в сторону Марка.
— Моя история может быть об Австрии, овцах или скуке. Пожалуй, будет об овцах.
— Марк, я хочу знать не об овцах, а что с тобой сейчас.
Он поднял вверх указательный палец, и Полина, к удивлению Толика, повиновалась и замолкла.
