— Просто скажи, Чеслав жив? — Полина говорила спокойно, для этого ей приходилось стушить все свои особенные нотки ее собственных ярких интонаций, отчего ее голос казался чужим.
— Жив, жив, не переживай. Я честно тебе скажу, я потерялся во времени и не могу сказать, было ли это вчера или неделю назад, но мне кажется, что мы с ним даже собирались пойти на собственное дело.
Толик попытался вспомнить, когда это было и что именно за дело, но не смог. Линия его жизни рисовалась перед ним четко до определенного момента, может быть, его воспоминания даже были ярче, чем обычно, но на последний отрезок будто капнули водой, остались лишь пятна краски без структуры. При попытки воссоздать картинку, голова даже не болела, а скорее становилась ватной, тяжелой.
— А почему тебя волнует этот пшек? Понравился? — теперь он говорил тихо, нежно, как с любовницей, больше не надеясь на ее эмоции.
— Я подумала, что раз твой отец мертв, и Чеслав оказался мертвым, то это означало бы, что Марк убит, а я — медиум и просто вызываю духов.
— Ну-ну, ты не медиум, мертв только мой отец, а мы с тобой просто попали в очень странную ситуацию, которой пока не можем найти объяснения.
Сам Толик скорее предполагал, что духи — они с Полиной, а люди, которые приходили к ним, были образами, посылаемые к ним, чтобы они могли раскаяться. Но Толик не хотел обманывать Бога, он знал, что будет только хуже, тот сразу раскроет его лицемерие, если он сразу начнет винить себя. И то, что он пытался пристрелить Лазаря, не делает его хуже на Страшном суде, он лишь действует в той парадигме, в которой жил.
Полина закивала ему, вряд ли она восприняла его слова про медиумов, но о смерти Чеслава больше не думала, и вдруг даже широко улыбнулась. Она сделала это искренни, и в ее улыбке было что-то очищающее, она отбросила свои дурные мысли и могла снова радоваться, и если у Полины есть грехи, у нее несомненно бы вышло по-настоящему раскаяться и попасть в рай.
— Пойдем за столик. Не хочу думать о твоих преступных делах, лучше подберу историю. Холод, собака и полиэтиленовый пакет. Какая-то тошнотворная история вырисовывается в стиле Стивена Кинга.
— Щенок скорее. Но согласен, только если бы мужик писал не в штатах, а у нас.
— А ты упрямый. Ладно, тогда про щенка тебе и расскажу, порадуйся. История будет нехорошая, мрачная, но тебе, должно быть, такие нравятся. Но произошла она не со мной.
— Да мне всякие нравятся, больше всего нравятся про твоих акул и крокодилов.
Он не льстил, не пытался обаять сейчас, ему действительно нравилось смотреть на ее восторг.
