Ее Пой мне погиб в Севастополе. Молоденькая вдовушка. Сколько теперь таких!
Написал Нюре в Мытищи. Отозвалась быстро.
«Думала, нет тебя в живых: недобрый признак, когда с фронта не получаешь ответа. О себе: двое ребят, муж тишайшего нрава, хотя по должности блюститель социалистического правопорядка — судья. Папуше передай, мой привет. Этот дядечка считался бы хорошим, если б поминутно не указывал другим, что надо быть таким, как он сам».
В «Известиях» прочел: на Кавказе начаты съемки нового фильма, посвященного Отечественной войне; кинорежиссер Середа.
«Да, это я, дорогой мой фронтовой друг, — получил ответ из студии. — Какой же страшный удар нанес я тогда Дарье Платоновне. Очень радовался ошибке. Обязательно к лету спишемся и вместе махнем в вашу хваленую Комаровку».
Прислал фотографию: обзавелся бородой. Зачем, чудак?
«Не чудак, — ответил в следующем письме Середа. — Образину свою скрываю: минометный огонь малость поджарил, остались рубцы на лице».
Он же сообщил ветрогорский адрес Вадима Смагина. К Морскому окуню не тянуло.
Сам о себе подал весть Абдуллай. Связной был ранен в том же бою за Елгаву. О судьбе своего командира узнал от Середы.
«Ты, дорогой уртак Колосов, даешь ниткам из дерева, а я с Фатимой — из хлопка. Получилось, мы счас опять одна батарей. Езжай мой кишлак Сангардак пилав кушать, кок-чай пить. Увидишь моя кибиткам, а то скоро ему капут будет — построим дом с настоящим окнам и крышам».
Точно в воду канула Нелька. Послал запрос в Москву. Ответили: демобилизована, адрес неизвестен.
Не тянуло, не собирался к Смагину, а в субботний вечер взял да и зашел.
Под самый потолок книги. В красных, серых, синих, зеленых переплетах — как солдаты в парадной форме выстроились плотными шеренгами. Жена Смагина Наталья Дмитриевна — сверх ожидания — миленькая. Ручки жухлые, с перетяжечками. Ямочки на щечках, на локотках. Приставь крылышки — купидончик.
— Колосов. Фронтовой товарищ, — не очень охотно познакомил с ней Смагин.
Радостно засуетилась. Она, а не он.
За бутылкой «Московской» исчезла натянутость, развязался язык. Каждому было что вспомнить и о чем… умолчать. Острые шутки перебрасывались через стол, точно шарик пинг-понга. Наталья Дмитриевна в разговоре вся сияла бы счастьем, если б время от времени муж не шпынял ее своими одергиваниями. Дочь убитого белого полковника, она по инерции боялась всех и всего. В школе ее дразнили «генеральшей». В медицинском институте, куда с трепетом отнесла заявление, отказали в приеме: «За социальное происхождение». А его, Смагина, встретила просто в очереди за хлебом. Заговорил. Увлек. И только с ним обрела покой. Покой ли?
Смагин работает в научно-исследовательском институте гидротехники.
— Моя Олька тоже почвовед, — к слову сказал Николай. — Помнишь ее?
— Ольку?
— В Ленинграде… На Гончарной…
Морской окунь оживился:
— Как же, как же! Твоя землячка? Она здесь? Жена?.. Очень хорошо. Давай ее в институт устрою. К себе.
Смагин проводил до трамвая. И там, у остановки, Николай спросил о Нельке.
— Ничего не знаю о ней, — ответил равнодушно, вскинув плечами. — Не интересовался.
— Она спасла мне жизнь.
— Что ж на нее похоже: боевая бабочка.
— Это все, что у тебя осталось к ней?
— А ты чего, братец, хотел? У меня ж семья… Ну а фронтовые женки… кто не грешил при случае? Ты, Колосов, я вижу, все тот же идеалист?
Трамвай тронулся. На прощанье Смагин постучал по стеклу, Николай ответил ему тем же, и мысленно поймал себя на том, что неискренен.
На передней площадке юноша. Вокруг шеи клетчатый шарф. Шляпа чуть набекрень. Петь-Петух. Курит вопреки трамвайным правилам. С глубокими затяжками, с показным наслаждением. Многие мальчишки начинают курить лишь потому, что это выглядит по-взрослому, модно. Иные взрослые, творя пакости, тоже прикрываются словом «модно»: «Фронтовые женки…»
Случайно встретив Николая с женой на улице, Смагин повторил свое предложение, обращаясь к нему, а не к Ольке:
— Давай ее возьму ко мне в институт.
— На, бери.
— Приводи. С директором Гнедышевым я договорюсь.
— А я и вправду приду. Завтра же, — пригрозила она.
И пришла. Так начала Олька работать в институте у Смагина.
