Лысина у отца на полголовы. Когда он в шляпе, поседевшие виски еще создают впечатление хорошо сохранившихся волос. Николай отвел глаза. Определенно, отец избегает касаться каких-то важных подробностей. Волнуется. А когда волнуется, голова у него заметно подергивается. «Это тик», — успокаивает он.
— Я не понял, что, собственно говоря, натворил Лагутин?
Сергей Сергеевич ласково запустил пальцы в черные волосы Николая:
— Пожалуй, тебе… тебе расскажу.
Многое доверял он старшему сыну.
— Когда я демобилизовался, Лагутин уже был мужем Инночки, кандидатом наук, отцом моего внука… Я люблю Игорька. Никуда не денешься: привязанность к внукам — удел старости, это, как говорили когда-то, процент со вложенного капитала. Пухленький, кудрявенький, топ-топ: «Дедя, я к тебе?» А Лагутин… что о нем сказать? Муж как муж, Инночку не обижал, себя хвалил: «Чем я плохой парень? Не курю, но шалманам не шляюсь». Чтец-декламатор в доме у нас был каким-то особенно приглушенным. Ни в чем никому не перечил, во всем со всеми соглашался… Недосуг было, но как-то урвал часок, дай-ка, решил, полистаю его диссертацию. Взял. Читаю. Откровенно говоря, не рассчитывал на глубину его мыслей. Но все, вопреки ожиданиям, приковало внимание: введение… литературный обзор… Гладко! Дошел до его собственного материала… Ну прямо-таки молодец! И вдруг — что-то очень знакомое, где-то читанное. Где? У кого? Когда?.. Снял я запыленную папку с антресолей. Сравнил. Точно: слямзил подчистую из черновиков незаконченной докторской Белодуба. Даже его снимки гистологических срезов влепил. И выводы дословно его же!.. Значит, пока я был в армии, Лагутин набрел в доме, случайно или неслучайно, на рукопись Белодуба. Вот и все. Представь себе мое положение. Разоблачить? Признаться, что я не изъял, хранил рукопись «врага народа»? Припрятал ее?
Сергей Сергеевич провел пальцами по векам. Говорил неторопливо, тихо:
— Проходит день, встречаюсь с ним дома за столом, в глаза не гляжу. Проходит неделя, зашел я в клинике в комнату отдыха, вижу — Юрочка лекцию читает больным. О чем? Об асептике и антисептике. А душонка-то у лектора грязная-прегрязная…
Сергей Сергеевич сунул в портфель — должно быть, чтоб завтра не забыть — тонюсенькую, взятую со стола книжонку, шагнул к шкафу, приоткрыл дверцу и остался стоять там с протянутой к полке рукой:
— Каждая эпоха рождает своих молчалиных. Только нынешние небезгласны. Они могут выступать на собраниях, критиковать, нападать. Я пытался понять, почему Лагутин такой?
— И как? Почему?
— Он, видишь ли, родился и вырос в южном курортном городке. Привык делить людей на приезжих и местных. Одни — отдыхающие, всегда нарядные, веселые. Другие — обслуживающие их. Не казалось ли ему, что приезжие и у себя, на севере, только и делают, что круглый год отдыхают? Не упростился ли поэтому для него смысл бытия: ни в чем себе не отказывать? Очень может быть, что так и возник этот критерий его взглядов, поступков.
Прикрыл дверцу шкафа и снова присел:
— Никто не слышал разговора, который состоялся вечером между мной и моим зятем. «Неважно, кто сделал открытие, — декламировал Лагутин. — Важно, что оно не пылится у вас на антресолях, а приносит пользу». Кому? Тебе? «А хотя бы и так!» Тут уж я дал ему бой: либо убирайся вон из науки, либо — все о тебе обнародую, чего бы это мне ни стоило.
Сергей Сергеевич в сердцах стукнул кулаком по своему колену:
— Кто самый большой трус на земле? Вор. Как видишь, Лагутин струхнул: уехал.
— А Инне вы все это рассказали?
— Да.
— И как она?
— Как видишь… рассталась с ним. Он — на юг, она — на север, в Ленинград. В Ветрогорске оставаться не хотела: стыдно.
В столовой зазвонил телефон. Спрашивали Николая.
— Мальчуга? — Теперь и Олька называет его этим теплым материнским словом. Сначала — подшучивала, подражая Дарье Платоновне, потом привыкла. — Ты скоро домой?
— Еду.
Николай вернулся поздно, вошел едва слышно. Спрятал в тумбочку купленный в «ТЭЖЭ» пакет.
Олька шевельнулась, но глаз не открыла. Толик разметался во сне, одеяльце в кроватке сбилось к ногам. Ничем не вышибить у него привычку держать палец во рту.
Обычно Николай засыпал быстро. «Проваливался в сон», как говорила Олька. А сейчас не спалось. Мерещился отец — сердитый, усталый. И Инна с сынишкой. Как решилась одна уехать в Ленинград?
Толик вскрикнул, — страшное приснилось, сынок? Встал. Не зажигая света, поднял его на руки. Губы ощущают теплоту ребячьего тельца. Потому ли, что сам вырос в иных условиях — кроме матери, никого не имел, — лелеял, порой баловал сынишку. Хорошо это или худо? Уложил обратно в кроватку. Толик еще долго будет возиться. Привык, что укладывает бабка. Отдав свои молодые годы сыну, она с той же сердечностью заботится о внуке. Достается же ей! Но чтоб оставить больницу и слышать не хочет: «Столько лет халат белый ношу!»
