— Я не очень помешал, отец? — Николай представил на минуту себя в таком положении, когда принесет кого-нибудь нелегкая.
— Что ты, родной, до съезда еще времени хватит.
— Опять будете тайны «сердешные» открывать?
Сергей Сергеевич усмехнулся:
— На съездах открытий не делают. Их делают в будни. — Вынул из ящика пачку папирос. Надорвал уголок и протянул: — Кури. Не бросил?
— Нет. А за то, что неотступно считаете миндалины главными виновниками ревматизма, там вас не распушат?
— Открытие претерпевает три этапа, сказал еще Листер. Сначала люди шумят: «С ума сошел!» Потом: «Да, это интересно, надо попробовать». А когда оно становится достоянием всех: «Подумаешь, что он такое изобрел!..» Сейчас чуть-чуть приподымается завеса над секретами ревматизма. Много трудов ученых посвящено этой проблеме. Но, увы, в ее трактовке противоречий меньше не стало. Каждая клиника толкует по-своему…
Николай охотно слушал его. Говорит отец просто о непростом. Его лекции любят студенты. Об интересе к ним свидетельствуют битком набитые не только студентами аудитории.
На миг в кабинет заглянула Вера Павловна. В глазах ее ревность: муж болтает с Николаем без умолку, а с Петь-Петухом как немой.
Сергей Сергеевич машинально кивнул ей и продолжил свою мысль, уже сидя за ужином:
— Порой диагностика ревматизма бывает столь трудна, что не только участковый врач, не только клиницист, сам… прозектор Рогулин не разберется.
Петь-Петух улизнул из-за стола, потом вошел уже в пальто.
— Смываюсь! — взмахнул шляпой.
— Опять в «компашки»?
— С точки зрения уважаемого профессора Зборовского, у меня нехватка того самого… мозговых извилин, — куражится Петь-Петух. — В голове у меня сквозняки, качусь в пропасть… А ты как считаешь, братец?
— Считаю, что тебя не мешало бы выпороть, — ответил вместо Николая отец.
— Выпороть?.. Взрослого сына? Хорош метод воспитания, профессор. И все-таки ты прелесть, родитель! Ап-пельсинчик! — Петь-Петух чмокнул кончики пальцев, сложенных щепоткой.
— Как ты разговариваешь с отцом! — не сдержался Николай.
— А что?.. Разве цитрус — плохо?
Раздражение за столом нарастало. Вера Павловна просяще взглядывала то на одного, то на другого: уступи, сынок; не нападай, Сережа; ну помоги же разнять их, Николай.
— Я делаю скидку на молодость. Но ведь он без пяти минут инженер, а никакой мечты! — Сергей Сергеевич помолчал. — Мог бы с одинаковым успехом стать медиком, или химиком, или футболистом… Согласился бы на любое «или», ему все равно, для него главное — «компашки».
В ответ — гогочущий смех Петь-Петуха:
— Сам, что ли, в молодости не грешил?
Циничный и грубый намек. Сергей Сергеевич побледнел. Петь отсалютовал шляпой и скрылся за дверью.
— Повзрослеет — поймет, — извинительно вставила Вера Павловна. — Сердце у мальчика доброе.
Какими хорошими были бы многие дети, обладай они теми качествами, которые приписывают им их матери. Николай часто призадумывался об отце, об Инне, о Вере Павловне, но никогда о баловне судьбы Петь-Петухе. Теперь, когда отец стал по-настоящему родным, рождалось желание оберегать его от всего злого.
— Пусто в доме стало… пусто, — явно подстрекает Вера Павловна на разговор о другом, об Инночке. Но, не дождавшись поддержки, начала атаку сама: — Пусть он, — кивнула в сторону мужа, — лучше расскажет, за что выбросил из родного дома Инночку и зятя! Объясни, почему?.. — Неспособная на длинные тирады, запуталась, сбилась.
— Вера! — остановил ее Сергей Сергеевич, пропустив остальное мимо ушей. Приобнял Николая, указав жестом на дверь кабинета. А там опустился на диван и хлопнул по кожаной обивке:
— Садись.
Так здесь заведено: если Сергей Сергеевич у себя в комнате, домашние его не тревожат.
Николай позвонил Ольге, что задерживается на Александровской.
— Тебя интересует вся эта история? — спросил отец.
— В какой-то степени да.
— Да? — Он был с ним откровенен: — Инночка ершиста, не без капризов, но чиста душой. Петь-Петух — тот совсем другого покроя… У нее острый и живой ум. Непонятно, почему она так вот, с кондачка, выбрала этого… «чтеца-декламатора»? — Понизил голос едва не до шепота: — Пусть у Лагутина (Николай заметил: он уже не называет его Юрочкой) не хватало бы ума, способностей — черт с ним, это от бога, прощается. Но лгать? Наплевать на святая святых науки?
— Если Юрочка не так натаскан в медицине, как ты, профессор, так он же еще молод! — Приоткрыв дверь, Вера Павловна швырнула забытую в столовой газету.
Подслушивала?
— Став твоим зятем, он погубил себя!
— Он обманул нас, Вера. Инну. Тебя. Меня. Всех. Ты же знаешь.
Назревала новая ссора. Сергей Сергеевич избежал ее — поднял с пола газету, развернул и стал читать вслух:
— «Агентство Рейтер передает, что бывший во время немецкой оккупации военным губернатором Парижа генерал Отто фон Штюльпнагель повесился в своей камере в военной тюрьме „Шеош-Миди“…»
Вера Павловна, хлопнув дверью, вышла.
