«Талантлив? Возможно», — соглашался Зимнев. Но тему для кандидатской подсказал ей не Смагин, а именно он, Зимнев. В разработке материала — нет слов — основательно помогал Смагин. Собственно, это ведь входит в его обязанность. Однажды, упираясь руками в стол, он наклонился над ней слишком близко. Сквозь белую, тонкую апашку заметила южный загар. Холодно спросила его: «Правильна ли схема осушения с вертикальными дренажными колодцами?» Раскинув в стороны руки, Смагин расхохотался: «Схема осушения?..» А на другой же день дал понять, что в нем она что-то потеряла.
Машина идет быстро. Центр города ярко освещен. Спешат люди, автобусы, трамваи. Сверкают витрины, рекламы кино и театров. За окном цветочного магазина — он уже закрыт — корзина крупных ромашек. Сколько таких в Комаровке — охапками набирай.
Смагин вышел из машины на полпути. Дальше поехала одна. Шофер притормозил не как раньше, на углу, где остановка трамвая, а проехав до середины квартала: ГАИ Таборной слободки считает, что так пешеходам безопасней.
Навстречу в переднюю выбежал Толик. Уткнулся мордашкой в колени:
— Мамка пришла! Мамка!
Весь в бабушку. Такой же русый, голубоглазый. А зубки передние выпали.
— Папа дома?
— Ага.
— Разгулялась девка, — хмурится и одновременно смеется Николай. — Похоже, Морской окунь и впрямь задумал нас развести: то в степь тебя усылает, то к белым медведям. Ты же мать, кажется? И, между прочим, жена.
— Утром здесь, к вечеру в Сибири, — вставила вдруг за ужином Дарья Платоновна. — Мы, Олька, с отцом твоим дальше Нижнебатуринска и носа не казали. Не те времена были.
Не те, не те! Несопоставимые. Толик будет воспринимать их, как мы в его годы — эпоху пирамид.
Весь выходной Олька просидела над расшифровками, полученными от Гнедышева. Не впервые уезжает. Но какой бы короткой ни была отлучка, неспокойна за Толика, душа не на месте. Душа душой, а перед «дорогой дальней» надо собраться не только с мыслями. Уложила в чемодан летние платья: в Узбекистане пекло, шерстяное — для севера. И уткнулась в расшифровки.
Николай скомандовал:
— Толик, живо в кроватку!
Ручонки уткнулись ему в грудь. Сквозь сетку-майку Толик с интересом водит пальчиком по втянутому рубцу. Малыш и понятия не имеет, что папка числился инвалидом.
Два часа ночи.
— Олька! — всполошился Николай. — Тебе же выспаться надо перед отлетом.
Но не спалось. Посмотрела на мужа. Широкая спина его согнулась над столом, правое плечо слегка вздрагивает. Пишет. Отодвинул стеклянную створку книжного шкафа. Что-то ищет. Плотно сжатые губы придают его лицу сердитость. Много, слишком много работает. Но иным и не представишь его. Как-то в газете напечатали о нем очерк «Депутат Таборной слободки»: «Всегда в разведке… Корнями врос в завод… Вот он, путь от слесаря до начальника крупного цеха, до депутата — избранника народа…» Любопытно было читать о человеке, который часть тебя самой. Словно заново, со стороны, увидела его, собранного и горячего, мягкого и решительного. И, если отбросить авторскую витиеватость и газетные штампы, написали о нем правдиво.
Скоро пять лет они вместе. Настолько сжились, что порой, кажется, стала понимать в его химии так же, как и он в ее гидравлике. Хорошо ей с ним, единственным из комаровских мальчишек, которого заприметила еще та, шальная Олька.
Почувствовав на себе взгляд, Николай обернулся. Подошел:
— Не хочется бедняжке уезжать?
— Не хочется.
— Спи, Олька. Не шпионь за мной!
Снова уселся за работу.
Звонкая трель будильника возвестила приход раннего утра, расшевелила всех в доме. Самолет отправляется в 7.10. До аэродрома минут двадцать езды. Николай вызвал такси.
Провожают всей семьей. Толику радость: перед ним настоящий самолет. Завтра в детском саду расскажет, какие у «ИЛа» большущие крылья.
Воздушный корабль сделал пробежку, гулко поднялся над землей и ринулся в небо.
— Папка, — спросил Толик, когда его маму унесло высоко-высоко, — а ты умеешь на самолетах летать?
— Нет.
— Эх, ты! А мама умеет.
Главный инженер комбината все реже заглядывал в цехи. Не раз по утрам Николай видел, как медленно-медленно шел он к проходной. Остановится, шумно выбросит синими губами воздух, отдышится, снова идет.
И вдруг главного инженера не стало. Умер. Не от бронхиальной астмы, которой страдал много лет, нет; залихорадил, стал желтым-желтым и сгорел в два дня.
— Я розумию — человек згынув в бою, — рассуждал Шеляденко, — пид бомбами, чи там вид пули. А шоб вид желтухи… манюсенького аж нэ микроба, а як вин звэться, Мыкола?..
— Вирус.
— Точно. Вид вируса сгынуть — обидно! Його и в микроскоп не побачишь. А войдет в тэбэ такый… як його?..
— Вирус, — опять подсказывает Николай.
— Я и кажу — вирус, и нэма людыны. Срам твоему батькови — профэссору Зборовскому и всий наший мэдыцыни!
На обратном пути с кладбища каждый думал уже о живом. Одни торопились домой, другие в столовую перекусить.
Папуша кивком головы подозвал Николая:
