— А Пэ в кубе сказал: пусть лучше Колосов.
Вот и ломай себе голову — какие рационализаторские предложения внедрены, какие «усопшие». Чтобы каждое освежить в памяти, надо перелистать не одну папку.
Что касается самого Пэ в кубе, то в общем он был доволен: план комбинат перевыполняет. Колосов не подводит. И если обойти поговорку «о мертвых хорошо или ничего», то можно сказать, что нынешний главный инженер во сто крат оперативнее своего предшественника. К тому же покладист.
Командировка Ольки затянулась.
В авиаписьмах она беспокоилась о здоровье Толика, подробно сообщала о своих впечатлениях.
В точке «УС-1» — Узбекистане провела десять дней.
«Край здесь удивительный. Представь себе, Николай, степи, степи, степи да пески с зарослями саксаула. Все это оживится долгожданной водой, которая сделает их плодородными. Построят десятки насосных станций — таков замысел, — и между ними, там, где сегодня мертвые земли, будут ходить речные суда. Изыскательские работы на полном ходу, разведка заканчивается. Мне довелось побывать на месте, откуда начнется прокладка нового канала: крохотный кишлак… Гнедышев не придает значения моей непредставительной внешности. Зато я везде при первых встречах, пока не налажу рабочего контакта, ловлю на себе недоверчивые взгляды: „Так вы и есть Колосова?“».
Николай послал в ответ телеграмму: «Дома все благополучно. Толик здоров». А возвратился с почты — снова письмо: теперь уже с Волги.
Прошел еще месяц. Олька лишь вчера перелетела на север. Все, что было связано с закладкой новой сибирской ГЭС, в Ветрогорском институте гидрологии и гидротехники значилось под шифром «АН-46». Вопрос о том, где быть створу, стал предметом горячих споров энергетиков. Одни предлагали выбирать площадку для плотины ниже устья главного притока реки, другие — выше. Авторы статьи «Слово старожилов», писала Олька, рассудили хозяйственно: если створ будет выше устья, то не понадобится переселять колхозы, в зону затопления они не попадут. И тайгу расчищать незачем: в верховьях реки ее почти что и нет…
«Да, дивись не дивись, Николай, но хлеборобы, не искушенные в гидростроительстве, представили дельные доводы. Во всяком случае, семь из восьми членов нашей комиссии склонны считать именно так: ГЭС и плотину следует закладывать выше устья».
Когда Олька вернулась в Ветрогорск, свекровь и сынишка были в Комаровке. Николай не ждал ее в этот день. На кухне хоть шаром покати: кроме черствых корок, ничего съедобного.
В институте в числе новостей, сыпавшихся на нее горохом, вдруг узнала, что в фильтрационную лабораторию принят новый сотрудник — Петр Сергеевич Зборовский.
— Любите и жалуйте, — поздоровался он с ней. — Как видите, к вам перекочевал.
А Николай и не в курсе. Должно быть, не виделся с отцом: у Сергея Сергеевича каникулы.
Молодой Зборовский прибыл в лабораторию из ветрогорского лесохозяйственного института после двух лет аспирантуры: дескать, с шефом получился конфликт, подхалимничать не в его натуре, потому и ушел. «Да, сын», — гордо ответил он на вопрос Гнедышева о родстве с профессором Зборовским и после короткой паузы добавил: «Законный». Но Гнедышев его не понял и безо всякой задней мысли, сказал: «Если сын в отца, неплохо».
На собрании, посвященном итогам полугодия, Гнедышев говорил не только об очередных проектах, но и о заманчивых перспективах. Свершится чудо: мы перебросим огромные массы воды в южные районы с далекого холодного севера. Мы соединим Печору, Вычегду и Каму, часть их стока направим дальше — по Волге в Каспий… Мы будем создавать свой микроклимат…
Глядя в завтра, в будущее, Гнедышев становился своего рода поэтом водных стихий, всего, что связано со словом «гидро».
Когда он говорит о новых гидростанциях, каналах, об исследованиях в своем институте, его не остановить. Почему Ветрогорск, отстоящий на тысячи километров от объектов, выполняет работы для Сибири, Средней Азии, Дальнего Востока?.. Почему? Если об этом спросили бы даже меланхоличную калькировщицу Елкину, и та возмутилась бы: «Да знаете ли вы, что такое наш институт?!»
