— Почему «номер»?
— Потому, Сергей Сергеевич, что блат противопоказан даже профессорам.
— Насколько мне известно, вопрос об аспирантуре Куропаткиной решен в ее пользу. При чем тут вы, Белодуб?
— При том, что комиссия по распределению направила Куропаткину на Дальний Восток. А она отвертелась: «Сами поезжайте! Я же из Ветрогорска — никудышеньки». Еще бы!.. Папочка — профессор, дружок их дома — директор института, а добрячок Зборовский предоставляет аспирантуру… Лафа!
— Не скрою, охотно беру ее: диплом с отличием, знает английский. Отец ее действительно просил меня…
— Уже три часа, Сергей Сергеевич, — объявляет, входя, Бурцев. Такое открытие доцент делает ежедневно. Оно означает: «Ухожу». Всякий раз ровно в три, ни минутой позже, появляется он в кабинете, вынимает часы из карманчика брюк, считая своим долгом доложиться. Но вовсе не для того, чтобы узнать, нужен ли шефу.
— Придется задержаться.
— Почему?
— Будем составлять план научных работ.
— Я уже продумал свой план на будущий год.
— А не лучше ли… начнем с того, что сделано вами в нынешнем?
— Вы имеете в виду методику лечения абсцессов легкого?
— Хотя бы.
— У меня теперь другое на уме: решил заняться новокаиновой блокадой при… Кроме того, собираюсь…
— Одним словом, Виктор Михайлович, как всегда? И тэ дэ, и тэ пэ?
Доцент Бурцев в каждой новой теме — ни одной не доводит до конца — заранее авторитетно предрешает исход поисков. Трудно воспитать в себе равные отношения к людям. Вместе с кафедрой унаследовал от Разуваева Бурцева и Белодуба. Первый из них вежлив, голоса не повысит, а ты весь кипишь. Второй же наговорит кучу дерзостей — зла на него никакого. С ассистентом легко, но доцент… Здесь он или нет его — клиника сама по себе, доцент сам по себе.
— Чуть не забыл, — спохватился Зборовский. — Загляните-ка, Виктор Михайлович, сегодня вечерком ко мне домой. На часик. Набросаем вчерне расписание лекций и семинаров на семестр.
— Помилуйте, Сергей Сергеевич, дня, что ли, мало? Этак ни в театр, ни в баньку не сходишь…
Белодуб неприязненно взглянул на доцента:
— Завидую вашему свободному времени и вашим свободным мыслям. Впрочем, — добавил он со свойственной ему откровенностью, — не завидую ни тому, ни другому.
Николай идет к одноэтажному белому зданию, где размещаются профком, партком и комитет комсомола. Обледенелая дорожка посыпана песком. Ветерок предвещает близкую оттепель.
Вчера в театре Инна, коснувшись губами уха, прошептала: «Смог бы ты меня обмануть, как князь?»
Улыбнулся: «Это князья такие вредные. У меня совсем другое социальное положение». Чудачка! Зачем обманывать? Смешно — живя в одном городе, они переписываются, адресуя свои послания «до востребования». В письмах она откровеннее. А встречаясь, говорит о чем угодно, но только не о том, о чем пишет.
В коридор комитета комсомола свет проникает сквозь тусклое стекло двери. Но даже в темноте прошел бы не споткнувшись: столько хожено этим путем!
— Салют, Нюрочка! — приподнял руку над головой.
Не ответила. Ворохом собрала лежащие на столе бумаги и сунула их в ящик. Положила на стол руки, сцепила пальцы.
— Что за церемония? Может, я адресом ошибся? Может, здесь не комитет ВЛКСМ, а… Лига наций?
— Плоско, Колосов! — На бледном лице Нюры ни улыбки. — Видишь ли… Давай, Колосов, начистоту: профессор Зборовский тебе родственник? — Смутилась, и оттого, что он заметил это, смутилась еще больше.
— А тебе-то что?
— Увиливаешь? Отец он тебе?
— Ну отец.
Несколько раз сжала и разжала кулак, словно показывая, что сильна.
— Выходит, ты, Колосов, профессорский сынок? А факт этот в своей биографии скрыл? Получал стипендию, имея обеспеченного папашу? — Лицо-каравай стало плоским, как блин. Белые ресницы, белые волоски там, где место бровям… — Почему прячешься за фамилией Колосов?
Николая охватила гневная дрожь. По лицу и шее растеклись красные пятна.
— Да чепуха это! Понятно? Чепуха! Я сын матери!
Ушел не попрощавшись, предоставив все самотеку.
Еще в раннем детстве знал, что на всей земле единственный самый близкий друг у него — мать. Одна мать. Даже не подозревал, что, как и у других детей, у него есть отец. Учился уже в третьем классе, когда мать впервые открыла ему то, что так нелегко, видимо, утаивала. «Поедем к нему!» — обрадовался. «Подрастешь — свидишься, — ответила. — А пока нельзя». Почему нельзя, не укладывалось в его головенке. Мог ли он, мальчишка, знать, что в человеческой жизни бывает и так: где-то есть, здравствует кровный отец, а сыну дорога к нему заказана.
Когда поступал в институт и слесарем на завод, анкетные вопросы не смутили, рука легко вывела: «Отца не знаю, живу с матерью». Как быть теперь?.. Что связывает его со Зборовским? Очень немногое. Мать уговаривала навещать Сергея Сергеевича. Теперь он ближе знает его. И зла к нему нет, и жалость какая-то появилась.
А Нюрка? Неужто она в самом деле сухарь, машина законностей, не вникающая в человеческую сущность?
Возникло «дело».
