Из боковой двери старшая сестра вкатила коляску. С покатого порога колеса завертелись быстрее и, ткнувшись в край стола, остановились. Больного шатнуло, он откинулся к спинке, поморщился. Поморщился и Бурцев. Гримаса такая же — значение разное: у больного она тут же сменилась улыбкой, мол, не тревожьтесь, профессор, демонстрируйте меня; а у Бурцева: все у вас, новоявленный шеф, не так; вот при Разуваеве…
После лекции — нудный осадок. Налил из водопроводного крана стакан воды: в кабинете ни пылинки, а вот напоить столетник на окне Шурочка запамятовала…
И все-таки учебный год радует. Радует, что метод преподавания изменен: повысилась самостоятельная подготовка студента. Лекции подкрепляются практикой — семинарами. Вузы нынче выпустят пять с половиной тысяч врачей. Их старт — дальние места, поедут в деревни, села, кишлаки, в тундру, тайгу. Да, состав студентов не тот, что прежде. Кто сидел на лекциях в Юрьевском? Сын столичного князя Грабовского, брат саратовского купца Елизарова, чадо его преосвященства Богомолова? А теперь в медицинском городке, три четверти — из рабочих и крестьян. Отцы семейств, рабфаковцы, лекпомы. Раньше — одна стипендия на полторы тысячи студентов, сейчас же денежки платят всем: учись, дорогой, учись, только будь человеком… «Даша, хочешь человеком стать?..» Эх, если б тогда ей да нынешнее время!
— Разрешите войти, профессор?
— Инка?
Инка и Николай.
— Мы на Утесова собрались, — говорит Инна. — Хочешь с нами?
— Что ты, джаз — на любителя.
— Надо перевоспитывать тебя, папка. Надо любую музыку знать!
— Ишь ты… пролеткультовка! — щелкнул ее по носу. — А как Николай? Заодно с тобой?
Тот приподнял плечи и, почесывая то за одним, то за другим ухом, изобразил простачка:
— Я — что ж… мы и за Утесова, мы и за Чайковского.
— Выходит, и вашим и нашим?
Девочка взрослеет. Густо накрасила губы. Подал ей ватный тампон:
— Сними акварель, красавица.
Отвернулась: молодость щепетильна. Тараторка перемахнула на второй курс. В коричневом полупальто, отделанном полосками норки, в берете с меховым помпоном, шаловливая, она похожа на Верочку тех далеких путаных дней. Только, как все нынешние, — побойчее.
Стоя у таблицы, Инна объясняет Николаю большой и малый круг кровообращения.
— Но все-таки почему, если палец разрежешь, кровь течет красная, а не синяя? — допекает он ее.
— Да чего с тебя взять: хи-и-мик! Молекула! — злится Инна.
Какие необычные ситуации рождает суматошная жизнь — создатель острых сюжетов. Юнцы дружат. У Веры на этот счет свое мнение, ее материнское сердце коробит: зачем дочь таскается по городу с «комаровским увальнем»?
— Опаздываем! — неожиданно срывается с места Николай, Взглянул на часы, крупные, тяжелые, они шире его запястья. — До свиданья, Сергей Сергеевич!
Никогда не назовет просто отцом. Если даже наедине. Как, бывало, и Даша — по имени-отчеству и на «вы»: «Сергей Сергеевич… Сергей Сергеевич…»
Инна приласкалась, провела ладошками по бритой щеке, как бы пытаясь смахнуть усталость с него.
— Так мы пошли, папка?
Проводил до вестибюля. Чуточку постоял, потом опять поднялся к себе. Подошел к окну. Во дворе, за штабелями недавно выгруженных дров, студенты облепили сарай. В нем кролики: уши шустрые, высокие, торчком, мордочки белые; глиняные кормушки. У крольчатника Инна схватила Николая под руку и потянула к воротам. Пересекли мостовую. Молодые, порывистые. Плечом к плечу идут по тротуару, помахивая портфелями в такт шагам. Взрослые, совсем взрослые — живой счет прожитых лет.
В кабинет быстрым шагом вошел Белодуб. Вынул из папки листки бумаг, зажатых скрепкой, положил их на стол и бухнулся в кресло.
Говорят, каждый профессор имеет на кафедре своего «первого человека». Назовите его «правой рукой», «любимчиком», как хотите. Он может быть доцентом, ассистентом, аспирантом, даже обыкновенным студентом. Но этого «первого» всегда отличишь от других: по тому, как сидит вполуразвалку, по легкости ли беседы его с шефом, потому что именно его, а не кого другого, просят быть ходоком к профессору.
Белодуба в медицинском городке нарекли «вице-Зборовским», хотя повода к тому никакого. Сергей Сергеевич сдержан, всегда опрятен, каждой нянюшке кивнет. Андрей же Карпович Белодуб что ураган: все бегом да бегом и «здравствуйте» не заметишь, сказал или нет. Гордый? Ничуть. Просто весь до макушки в делах. А не появится в клинике день-другой, профессор без него, что без дудки пастух: и врачей не дозваться, и семинары срываются, и вроде не знает, кого из больных вне обхода осмотреть, кого на лекции демонстрировать.
Белодуб сидит бледный. Ранние ломаные морщины. Клочья не разбери-бери как зачесанных волос. Нос мокрым платком вытирает.
— Загрипповал?
— Да. Целых две главы отгрипповал. — Указал глазами на рукопись. Поджал левое колено к животу. — И язвочка обострилась. — Правую ногу вытянул вперед, вертит ботинком, словно Чаплин на экране.
Нет, «вице-Зборовский» ничем не походит на шефа, не похож ни на какого «вице».
— Вы что-то хотите сказать мне, Андрей Карпович?
— Хо-тим, — едко скривил губы, — хочу сказать, что номер с Куропаткиной вам не пройдет.
