Сергей Сергеевич наклонился к груди, прижал ухо к стетоскопу. Иной пронесет всю свою жизнь брелок или портсигар, подаренные родителями, а он во все годы земства, войны, плена не расставался вот с этим самшитовым, от времени потемневшим, стетоскопом. Далек, очень далек был все эти годы Нижнебатуринск с его крохотной, на сорок коек, лечебницей, наспех состряпанной школой сельских сестер и комаровской Дашуркой, девушкой, ничего общего не имевшей с горожанками его круга.
— Сергей Сергеевич, правильно — здесь систолический шум?
Голос Лагутина стремительно вынес его из глубин затонувшего прошлого и бросил к яви, в эту палату. Каждый, вероятно, прячет в себе воспоминания, которые нежданно овладевают им тогда, когда следует думать совсем о другом.
— Что? Шум? Да, систолический.
— Значит, митральный порок?
— Далеко не значит… Этот больной покрепче вас, Юрочка, хотя у него действительно систолический шум, а у вас его нет. Не делайте здорового больным. — И, уже выйдя из палаты, продолжил: — Никогда по одному симптому не ставьте диагноза. Человек склонен больше верить врачу, который находит у него болезнь, чем тому, который отрицает ее. Попробуйте-ка потом отнять у него «болезнь»? Не отдаст. Пойдет по поликлиникам, больницам, пока не найдет добряка, который подтвердит ошибочный диагноз. Мы вас здесь, Юрочка, учим понимать, что в терапии не всегда все понятно. А вам, как я вижу, уже все понятно?
Обход продолжается. Из палаты в палату. Выздоравливающие налиты теплом, встречают радостно: посмотрите, это мы… Нет лучшего самочувствия, чем «ничего не чувствовать». Поправится больной — заслуга врача. А если нет? Ведь не скажешь ему — сам виноват. Чтобы продлить жизнь, надо ее не укорачивать. Но люди почему-то очень берегут свою одежду, чистят, проветривают, пересыпают ее нафталином, а вот здоровье — здоровье растрачивают не задумываясь.
Палата тяжелых — свидетельница бессилия медицины. Но те, кто здесь, своим присутствием как бы говорят: мы еще верим в вас, исцелите, придумайте что-нибудь.
Из приемного звонит главный врач:
— Загляните туда, Сергей Сергеевич: сложный случай.
Идут скопом.
В приемном запах эфира, ношеного белья и того непередаваемого, что всегда отличает его от других отделений.
В одной из кабин — тучная женщина:
— Умираю!.. Умираю…
— Так вот сразу и «умираю?» — Сергей Сергеевич нащупал пульс. — А вы не торопитесь. Живите.
Дежурный врач, молодая девушка, слегка волнуется:
— Больной пятьдесят шесть лет, страдала стенокардией. Три часа назад возникли боли в подложечной области. Хирург обнаружил признаки воспаления брюшины.
— А вы?
— А я не знаю: то ли инфаркт миокарда, то ли перитонит? — Худенькая шея уходит под узел рыжеватых волос, прикрытых белым колпаком. Глаза выжидают.
Как много пишут о гуманизме медиков, как мало понимают их те, кто далек от этой профессии. Решать, когда все симптомы спутаны и твоего компетентного слова ждет больная, ждут ее близкие и, главное, ждет вот этот, еще наивный молодой коллега. Профессор! Могучая сила ярлыка. А профессору во сто крат труднее, чем рядовому врачу: тот рассчитывает на кладезь твоих знаний, который, увы, тоже имеет предел.
Логика подсказывает: инфаркт миокарда. Но как исключить перитонит? Хирурги ждут заключения.
— Как думаете вы, Лагутин?
— Коронарная болезнь — область сосудистой патологии. Раз начавшись, она прогрессирует. Причина поражения венечных сосудов… — Юрочка перевел на миг дыхание и, сложив перед собой ладони, снова заговорил с драматизмом и без единой заминки. Ни дать ни взять, чтец-декламатор! Если б такого судить, подумал Сергей Сергеевич, ему наверняка не потребовался бы защитник. Некоторые созданы для сцены, а они зачем-то прут в медицину. Вот и получается: не то врач, не то актер.
— Во-первых, больная страдала стенокардией; во-вторых, одышка. — Из-за халата аспиранта проглядывают лацканы коричневого пиджака и в тон ему — крепдешиновый галстук с радугой полосок. — В-третьих, падение кровяного давления… Суммируя все эти симптомы, считаю: тут инфаркт миокарда…
— Остановитесь, Лагутин. Диагноз должен рождаться в коре головного мозга врача, а не складываться механически из суммы симптомов. — Повернулся к Бурцеву. — Ваше мнение, Виктор Ильич?
Доцент обвел всех взглядом, ни на ком не задерживаясь, и чуть пришепетывая — вчера удалили зуб, — начал также издалека и так же витиевато:
— Случай весьма нагляден…
Никто не слушал его. Лишь Люда и Гриша покорены внушительностью речи, ловят в ней то, чего, по их мнению, не прочитаешь в учебнике.
— Короче, Виктор Ильич. Как же все-таки — оперировать?
— Не торопите, Сергей Сергеевич. По взглядам Разуваева…
— Меня в данном случае интересует не взгляд Разуваева, а ваш, Бурцева.
Но от Бурцева прямого ответа никогда не добьешься. Он настолько «конкретен», что на вопрос, сколько будет два плюс два, способен ответить: «Немного больше трех и меньше пяти».
Женщина застонала. У больных чутье обостренное. Уловила нерешительность врачей.
— А вы что скажете, Белодуб?
— Живот — корзинка сюрпризов… Как можно перитонит не оперировать?
— А если инфаркт?
