Они выбрали место в скверике возле круглой беседки, присели на мраморный цоколь памятника Пушкину. Николай развернул газеты. «Правда», «Известия», «Ветрогорская правда». И в каждой об одном и том же: «Положение на греческом фронте. Немцы достигли южных портов Пелопоннеса. Преградили англичанам путь к отступлению».
— Немцы в Греции, Инна.
— У нас же договор о ненападении. К нам они не сунутся.
— Как сказать…
— Отец говорит: на нас Гитлер не решится.
— Ну раз Сергей Сергеевич сказал!..
Мохнатые, ломаные брови, широкие плечи — Николай становится все больше похожим на отца и все меньше на того паренька в косоворотке, каким увидела впервые у Нади. Инна зябко прижалась к его плечу. Еще день, еще, и… что-то важное в их жизни решится. Решить они должны сами. Но почему-то все оттягивают, оттягивают.
Он повел ее в Таборную слободку.
Вдоль заводского забора — реденькие кроны молодых саженцев: липки. Их уже окутала первая зелень. За мостом — он тоже весь в красных флагах — новые заводские дома. Один похож на другой.
Лестница узкая, чистая. Пролеты короткие. Квартира № 42. Инна вынула из сумочки пудреницу и помаду. «Кончай побелку», — подшучивая, торопит Николай.
Дарья Платоновна смутилась. Сразу угадала, кто перед ней. Инна растерялась не меньше. Думала, выйдет баба, каких встречала на рынке: заскорузлые руки, обветренное лицо и обязательно в цветастом платке. А эта — эта намного моложе и стройней ее матери, отяжелевшей в своем домоседстве. Будто не мать Николаю — сестра. Вся как-то светится, и очень-очень сегодняшняя. Зубы белые, ровные. А у мамы коронки да мостики. И оттого, что эта женщина лучше, а не хуже, как ждала, оттого, что в молодости Сергей Сергеевич любил ее, стало обидно. Как нелепо все переплелось! Был бы Николай лучше совсем посторонним, сам по себе!
Дарья Платоновна тронула руку девушки — поняла ее мысли.
— Такова жизнь, Инночка.
Николай вышел курить на балкон. Инна следом к нему.
Далеко тянутся кварталы новых домов. Трава на газонах ежиком пробилась наружу.
— Скоро отпуск, — сказал он, — поедем в Комаровку?
— Лучше в Крым.
— В Крым так в Крым!
— А мама твоя вернется в Комаровку?
— Зачем? Я же здесь навсегда.
— Но мы с тобой будем жить отдельно? — И зло добавила: — А то она у тебя какая-то… периферийная, серая…
— Се-ра-я?! — Николай изо всей силы стиснул руками железные перильца балкона.
Через два дня он уехал в командировку. Вернулся спустя неделю. Явился к директору вместе с Шеляденко и фильерщицей Вишней — той самой Нюсей, которая когда-то не давала ему прохода. Сейчас она учится заочно в Техноложке и, хотя вышла замуж и обзавелась малышом, нет-нет да и подшутит: «Что ж это ты, Колосов, холостуешь, безжонным ходишь? По мне, что ли, сохнешь?»
Поездка в Клин оказалась удачной. Николай вынул из портфеля деревянную коробку, из нее — картонную, а в той на примятом шелку — цель командировки: две крохотные, величиной с наперсток, чашечки из платины и тантала, из сплава палладия и золота. В каждом по 250—300 мельчайших калиброванных отверстий. Стоит хотя бы одно оставить при зарядке не прочищенным, как на прядильной машине пойдет грязное волокно. Именуется такая чашечка поэтично: «фильера»… Обработка фильер, их зарядка и продувка требуют ловких рук и наметанного глаза. В погоне за нормой иная фильерщица наспех подгонит резиновую прокладку или небрежно проложит шифон — подтек обеспечен, вискоза пойдет мимо. А это — брак, потери.
— Клинские, несомненно, удобнее. — Николай осторожно положил фильеры на стекло письменного стола. — Здесь отверстий больше, чем в наших, и направление их иное. Да и подгонка проще. Верно?
Чуть откинув голову, директор Груздев разглядывает одну из них через лупу. Передал Вишне — лучшей фильерщице. Нюся смотрит долго, внимательно; прищуренный глаз ее сквозь лупу кажется большущим.
— Подходит? — обращается директор к Шеляденко, держа фильеры на ладони.
— Ци краще. Трэба просыть главк: хай нам клинские присылають.
Николая всегда поражало в Шеляденко его умение быстро прикинуть, что выгодно для дела.
Клинские фильеры цех принял, как принимают новорожденных: бережно, со светлой улыбкой. Апробировали их на машинах. Заправили — волокно пошло чистое, без засора. Как Инкины волосы, переливалось золотистыми искорками.
…Май — месяц добрый. Не успеешь оглянуться — шумит уже листва. Давно Николай не был у Зборовских. Все откладывал со дня на день. Инна позвонила ему в цех:
— Ты?
— Я.
— Вернулся?
— Как видишь.
— А к нам когда?
— Нет времени. Занят.
— Ах, занят?..
Хотел что-то сказать, но трубку повесила.
Потом позвонил Сергей Сергеевич:
— Где пропадаешь?
Умываясь на кухне, густо намылив лицо, услышал и от матери:
— Съездил бы ты, мальчуга, туда… Еще подумают — я отрываю.
Выбрался нарочно в будничный день и попозднее. Говорил за столом, как ни странно, больше с Верой Павловной. О том, что директор предупредил: после отпуска придется занять должность технолога. «Ни за что не соглашусь!»
— Почему? Такое доверие! Так и до директора дослужишься.
«Дослужишься»…
