— Среди нас нет женщин — приходится использовать представительниц других рас.
— Но вы же метаморфы — можете принимать любой облик, в том числе и женский. Зачем вам…, - вопрос замер у меня на губах. Реакция Квинта походила, по меньшей мере на обиду: он выпустил мою руку и как-то отдалился, а в глазах появились арктические льды. Я поспешно извинилась: — Прости, если обидела тебя.
— Ничего, твой вопрос вполне логичен. Просто для нас это табу. Даркосы — метаморфы, а не гермафродиты. Нас создавали как расу воинов-властелинов. Мы даже на одной территории ужиться не можем без конфликтов, не говоря уже о связях подобного рода, — его голос был полон отвращения. — Рожденные от такого союза дети — вырожденцы. Они не способны к трансформации и живут недолго, к тому же бесполы. Их называют мерзостью и убивают еще в младенчестве.
— Вы убиваете своих детей!? — мне, как женщине, было отвратительна сама мысль об избиении младенцев, пусть и калек.
— Только мерзость. К нашему стыду, они иногда появляются на свет, если во время гона рядом не оказалось самки другой расы. Это всегда насилие, противоестественное и позорное для обоих родителей.
— И часто такое случается?
— К счастью, нет. Последний раз было сотни веков назад.
— Значит, наши расы совместимы, ну в плане потомства? — я зарделась как маков цвет. Оставалось лишь надеяться, что он спишет это на холод.
— Да, — он снова взял мою руку. Наши пальцы переплелись. Больше не обижается — уже хорошо.
— Что это за гон такой, это как у животных?
— И да, и нет. Это инстинкт, которому мы не способны сопротивляться. Этим он похож на гон животных, но в нашем случае дело в магии. Когда ее накапливается достаточно, чтобы породить нового даркоса, появляется потребность это осуществить. Происходит такое нечасто, раз в триста — триста пятьдесят лет. Некоторые даркосы тянут до последнего, не хотят растрачивать Силу и плодить конкурентов, но этого не избежать. Такими уж нас сделали, иначе бы мы не размножались вовсе.
— И когда у тебя гон?
— Не скоро, — сухо ответил он.
— А в остальное время вы занимаетесь этим?
— По желанию.
— А где матери твоих сыновей?
— Все мои наложницы давно мертвы.
— Прости, не хотела бередить твои душевные раны, — я опустила глаза, ибо лицемерила: вместо сочувствия меня охватила радость, что путь к его сердцу свободен.
— Эти раны давно затянулись, — его голос был лишен каких-либо эмоций. Похоже, действительно все быльем поросло.
— Каких женщин вы выбираете во время гона?
— У каждого свои предпочтения, но все мы ищем нечто особенное, изюминку: талант, дар или что-то еще.
— Ты говорил, твоя мать была художницей. Твой отец ее поэтому выбрал?
— Рем выбрал Тарквинию Минор за несомненную красоту и ум политика, но главное, она была дочерью царя.
— Красавица-принцесса, понятно, — я вздохнула. Мне до принцессы, еще и красавицы, как с земли до небес. Все изюминки, что есть — модельный рост да глаза зеленые. Ни одного таланта, разве что новообретенная магия, которая только и делала, что сводила меня с ума. — А какой она была, твоя мать?
— Блондинка с глазами цвета Адриатики, так говорил мой отец. В своем изначальном облике я похож на нее как брат-близнец. Мы наследуем внешность матерей, хотя принадлежим к расе отцов.
— Покажешь свой изначальный облик? — мне захотелось взглянуть на "брата-близнеца" римской принцессы.
Волосы Квинта посветлели, завились и отросли, прямо шапка золотых кудрей. Глаза приобрели оттенок южных морей с рекламных буклетов туристических фирм. Легкий загар, медово-золотистый. Римский профиль. Полные губы. Амур, или Лель, или еще какой бог любви взирал на меня с печальной улыбкой.
— Твоего отца можно понять, — мои щеки снова залил румянец.
Везет же некоторым бабам уродиться с такой внешностью, да еще и политическим складом ума, не говоря уже о таланте художницы. Была б мужиком — влюбилась бы с первого взгляда. Я и так почти ослепла от несравненной красоты ее сына.
— Рем был эстетом, любил окружать себя красивыми вещами и людьми. Даже последняя рабыня в его доме была красавицей. Их привозили со вех уголков империи. Но в наложницы он брал исключительно знатных женщин. Власть и политика были для него превыше всего. Мать моего старшего брата Тита была дочерью царя сабинян. Мать Секста происходила из рода Юлиев. Мать Лонгвея приходилась сестрой Лю-Хуну, в посмертии Лин-ди, императору Восточной династии Хань.
— Ты говорил, у тебя только один брат.
— Было шестеро, остался один, Лонг. Троих старших я вообще не знал, поскольку родился уже после их смерти. Тит погиб во времена моей юности. Секст позже.
— Соболезную.
— Не стоит, я никогда о них не скорбел.
— Почему?
— Тита я едва знал, видел всего пару раз. Он покинул Рим еще до моего рождения. С Секстом мы никогда не ладили. Он ненавидел меня, возможно, из зависти.
— А Лонг?
— Лонг уважал как дракона. На родине его матери их почитали, несмотря на то, что даркосы учинили там во времена последней войны кланов.
— Ты Дракон!? Как твой бог?
