Война с турками продолжается. Русские войска успешно ведут активные действия на Дунайском фронте. В «Санкт-Петербургских ведомостях» лестно пишут о генерал-аншефе Румянцеве.
Потёмкин в это время занимает разные светские должности в столице, но завидует славе генерала. Потёмкин понимает, что настоящая известность к нему может прийти только оттуда, с фронта. И он подаёт прошение на имя государыни с просьбой отправить его на фронт добровольцем. Императрица Екатерина Алексеевна милостиво разрешает.
С чиновничьей жизнью в столице покончено. Камер-юнкер Григорий Потёмкин покидает столицу и волонтёром уходит на фронт…
Укрывшись шубами, Потёмкин спал. Ему снился сон. …Екатерина медленно входит в храм, рядом с ней – Орловы, Дашкова, Панин с мальчишкой на руках. Ревёт толпа, гремят церковные колокола. Среди толпы в красном мундире стоит военный, в руках у него окровавленный палаш, он что-то кричит, задыхается…
Сани резко тряхнуло и завалило на край: одно из полозьев наскочило на смёрзшийся ком земли. Кони заржали и попытались остановиться, но инерция тяжёлых саней сделать этого не позволила – оглобли толкали коней вперёд…
От толчка голова Потёмкина дёрнулась, он проснулся. В его ушах ещё продолжал звучать рёв толпы. Перед глазами – образ императрицы, расплывчатые фигуры священнослужителей. В военном Потёмкин узнал себя.
– Приснится же, – пробормотал он.
Осторожно поправив утеплённую повязку на глазе (травмированный несколько лет назад глаз требовал тепла), Григорий недовольным взглядом внезапно разбуженного человека оглядел пространство вокруг себя: снежная гладь до самого горизонта – с одной стороны, верстах в трёх от дороги гряда невысоких гор – с другой. Словно исполинские грибы, редкие постройки под снеговыми шапками… Скоро штаб.
Сладко зевнув, генерал-майор Потёмкин поёжился и опять с головой нырнул под шубы – досмотреть сон. Но, как ни пытался, сна не было: прошлое исчезло. Потёмкин лениво стал размышлять, как бы половчее разжалобить интендантов и побольше выбить ядер и пороху.
Сани опять сильно тряхнуло. Лошади заржали и остановились – шлагбаум. Григорий Александрович нехотя сбросил с себя шубы.
Дверь в комнату, где располагался командующий, приоткрылась. В очередной раз зацепившись саблей за косяк двери, в неё протиснулся адъютант. Его грузная фигура вытянулась по стойке смирно. Генерал-аншеф граф Пётр Александрович Румянцев усмехнулся: «Весь в отца, паразит! Такой же неповоротливый. Интересно, как же он саблей-то махать будет, ежели что?»
Румянцев уже привык к неуклюжести отпрыска своего товарища по разгульной жизни в молодости и не обращал внимания на его неловкость.
– Что у тебя? – спросил он.
– Генерал Потёмкин аудиенцию просит, Пётр Александрович.
– Потёмкин?!.. Тот, что пулям не кланяется? – переспросил граф. – Чего хочет?
– Жалуется, боеприпасов, говорит, маловато.
– Обоз отправили в Фокшаны?
– Ещё вчера, как вы велели.
– Ладно, зови, – кряхтя, вставая с кресла, пробурчал командующий.
Уже возле самой двери адъютант, зная о вздорном нраве своего начальника и, как все фронтовые офицеры, пренебрежительно относясь к столичным выскочкам, язвительно произнёс:
– Ваше высокопревосходительство, этот Потёмкин на санях, под шубами, словно барин, примчался. Сразу видно, столичная штучка.
Румянцев пожал плечами, подошёл к печке и подбросил несколько поленьев. Дверь открылась.
Пригнувшись, «столичная штучка» вошла в комнату. Вместо приветствия Румянцев пробурчал:
– Ты, Потёмкин, не дури, охолони немного. Пошто под пули на рожон прёшь? Не ровен час… Эк, моду взяли стоять под обстрелами.
– Ваше высокопревосходительство, так не можно было падать. Грязь кругом. Хорош командир, ежели мундир в грязи.
– Зато башка целая на шее торчать будет, много больше пользы принесёт. Мундир, что? Почистишь. А солдаты?!.. Солдаты, не боись, поймут.
Заложив руки за спину и продолжая ворчать, командующий медленно расхаживал по комнате; пол под тучным телом скрипел на разные тона. «Трр… трр… трр…» – разговаривали между собой половицы.
В помещении было тепло и пахло дымом. У стенки стояла печь, рядом – горка поленьев. Из топки, видимо, от сырых дров, раздавался сильный треск. «Дым, треск выстрелов, скрипы – поле боя какое-то», – боясь пошелохнуться, подумал Потёмкин.
Повязку с повреждённого глаза Григорий снял: на людях не носил – стеснялся, и здоровым глазом старался держать в поле зрения фланирующего перед ним командующего армией.
А Румянцев продолжал расхаживать. Разнотонный скрип половиц не прекращался, зато треск в печи поубавился: дрова разгорелись.
Генерал-аншеф критически и, что скрывать с некоторой завистью, разглядывал молодого столичного красавца. Его возраст уже позволял ему брюзжать на молодёжь и выискивать у неё недостатки.
