– А богаты?
– Кажется; имение порядочное, живут довольно хорошо, кроме обыкновенных суббот, дают несколько балов в течение зимы; он сам ни во что не входит, всем располагает жена; c’est une femme de tête[43].
– A дочь какова?
– Ничего нет особенного! Довольно хороша собой и, говорят, не глупа; да кто же теперь глуп? Впрочем, я с ней никогда ни о чем не рассуждал, кроме погоды и балов, но у ней, должно быть, недаром примесь отцовской, немецкой крови. Я всех этих немок и полунемок терпеть не могу.
– Партия хорошая?
– Нет! есть меньшой брат.
– А что ж у них делают по субботам?
– Да так, разговаривают; общество немногочисленное; вот увидишь.
– Ох! уж эти мне разговоры! не уйдешь от них.
Карета остановилась у подъезда большого дома на Тверском бульваре.
– Мы приехали, – сказал один из двух молодых людей, которые в ней сидели, и оба вышли и вбежали на чугунную лестницу; в передней взглядом убедились, что все изделье немецкого портного сидит на них как следует, вошли, поклонились хозяйке и оглянулись.
В нарядном салоне было человек с тридцать. Иные говорили между собой вполголоса, другие прислушивались, другие прохаживались, но на всех как будто бы тяготела какая-то обязанность, по-видимому довольно трудная, и им всем, казалось, было немного скучно забавляться. Громких голосов и споров не было, так же как и сигарок; это был салон совершенно comme il faut[44], даже и дамы не курили.
Недалеко от дверей сидела хозяйка на одной безымянной мебели, какими теперь наполняются наши комнаты; в другом углу стоял чайный стол; в его соседстве шептало между собой несколько премилых девушек; немного подальше, возле больших бронзовых часов, на которых только что пробила половина одиннадцатого, – очень заметная, грациозная женщина, утопая, так сказать, в огромных бархатных креслах, занималась тремя молодыми людьми, усевшимися около нее; они о ком-то говорили.
– Он нынче утром умер, – сказал один из них.
– Не о чем жалеть, – отвечала, с чрезвычайно милым взглядом, его прекрасная соседка.
– Однако, – промолвил другой юноша, улыбаясь, – он был хотя уже не так молод, но очень хорош собой, и хотя зол, но умен.
– Он просто был несносен, – сказала дама, – и красота его мне никогда не правилась: в ней было что-то сердитое.
