– Кто умер? – спросила тихонько стройная, черноволосая, бледная девушка лет осьмнадцати, подходя к чайному столу и наклоняясь к одной из окружающих его барышень: – Кто умер, Ольга?
– Не знаю, – отвечала Ольга.
Черноволосая девушка села за стол и стала разливать чай.
Грациозная дама в бархатных креслах продолжала между тем свой искусственный тройной tête-à-tête[45]. Судя по словам этого разговора, он был довольно вял, общеместен, но судя по физиономии, улыбке и взглядам разговаривающих, – он был чрезвычайно оживлен и замысловат.
– Это кто, Cécile? – шепнула Ольга молодой девушке, разливающей чай.
Цецилия взглянула.
– Тот, что входит с Ильичевым? Я его имя забыла; он в первый раз приезжает к нам в дом; кажется, поэт.
Ольга надула спесиво губки и повернула головку на другую сторону. Явилось еще двое мужчин; один из них подвел другого к хозяйке дома, Вере Владимировне фон Линденборн, и представил. Она его приветствовала очень любезно:
– Я истинно рада, что мне наконец удалось с вами познакомиться; надеюсь, что вы когда-нибудь нам доставите наслаждение услышать ваши сочинения.
Вера Владимировна была не только женщина высокообразованная, которая принимала поэтов и артистов, но еще и женщина деликатная: она не хотела с первого раза воспользоваться талантом своего посетителя.
В противоположном углу салона видный мужчина, с проседью, едва заметной при свечах, с некоторой искусственной небрежностью в одежде, с притязаниями на глубокомысленность и проницательность, подошел к одному молодому щеголю, который, прислонясь к окну, рисовался с искренне-удовлетворенным видом на спадавшей до паркета тяжелой занавеси вишневого цвета, и, выставляя очень удачно свой жилет новейшего парижского покроя, свою эксцентрическую прическу и свои непорочные перчатки, не думал иметь каких-нибудь других притязаний.
– Посмотрите на группу возле чайного стола, – сказал ему подошедший. – Хотите, я вам расскажу, что там происходит? Софья Стренецкая размышляет, где бы ей найти великодушного жениха, который бы выручил все семейство от неминуемой беды и внес бы за них долг в Опекунский совет; Ольга Валицкая не в духе, потому что не приехал князь Виктор; княжна Алина напрасно смеется так усердно: победоносный улан не отходит сегодня от ее двоюродной сестрицы, а эта употребляет его средством взбесить одного присутствующего господина. Не забавно ли?
– Вы ужасный человек! – отвечал с уважением молодой щеголь, крутя свои усики.
Ужасный человек улыбнулся снисходительно. В кругу созрелых дам беседа была невиннее.
– Скоро ли вы переселяетесь в парк? – спросила Веру Владимировну сидевшая с ней рядом высокая, важная дама, которая до этих пор наблюдала строгое молчание.
– Недели через две, в начале июня, – отвечала та, – кажется, погода установилась. Вы тоже там будете?
– Да, я очень люблю парк; там по крайней мере можно провести лето в хорошем обществе; не так, как у себя в деревне, где приходится знаться бог весть с какими соседями.
– Я совершенно с вами согласна, – сказала другая нарядная дама лет сорока, которая употребляла куафюры с розами и короткие рукава каким-то противоядием против вреда, причиненного злыми годами. – Я чрезвычайно рада, что избегла Рязанской губернии; муж непременно хотел везти меня туда на лето, но, благодаря свадьбе моего брата, я вместо Рязани попаду в Петербург, что гораздо получше. Мне уж и здесь, в Москве, становится немного душно.
– Вы противница Москвы, – заметила Вера Владимировна.
– Почему же? я только несколько разделяю мнение Наполеона и думаю, что, за исключением двух-трех салонов вроде этого, Москва – большая деревня; а я, признаюсь, не обожаю деревни.
Между тем разливанье чая кончилось, и Цецилия вышла с молодыми девушками на широкий балкон. Там сияла всеми своими созвездиями великолепная майская ночь. Недавно позеленевшие липы перед балконом шумелн так тихо, так созвучно-печально, так таинственно, как будто бы они стояли не на Тверском бульваре, а в свободном просторе девственной пустыни. Цецилия оперлась на чугунную решетку и задумалась бог весть о чем.
Ее приятельницы смеялись между собой; одна, очень живая блондинка, прислоняясь спиною к решетке, глядела лорнетом в салон и полушепотом делала свои замечания. Ей нельзя было не насмехаться над знакомыми, потому что она слыла очень остроумной.
– Я думаю, – сказала она, – что это голубое платье скоро получит пряжку, так оно долго служит.
Девушки почти захохотали.
– Не правда ли, – спросила одна из них, – что моему брату мундир очень к лицу?
– Совсем нет, – возразила блондинка, – мужчина в мундире должен быть смуглый и черноволосый, как например Чацкий. Согласись, Cécile, что Чацкий очень хорош собой.
– По-моему, нет, – отвечала Цецилия, – у него черты слишком резки. Я в мужчине люблю наружность скромную, и даже некоторую женскую застенчивость.
– Где же Дмитрий Ивачинский? – спросила ее вдруг блондинка.
– Он уехал к отцу в деревню, – сказала Цецилия голосом, по которому можно было угадать, что она краснела.
– Когда же он воротится? – продолжала та с замысловатой улыбкой.
