Почти все знакомые Веры Владимировны были в этот день на упомянутом бале, так что она провела вечер у себя очень тихо. Съехались, однако, у нее две старые дамы и одна немолодая; они с хозяйкой дома взялись вчетвером за преферанс – лучшее препровождение времени в подобных случаях. Муж Веры Владимировны (упоминая о нем, его обыкновенно называли мужем Веры Владимировны, и он сам раз, как незнакомец спросил его, с кем он имеет честь говорить, представился ему под этим названием), муж Веры Владимировны был, как всегда, в клубе, У Цецилии голова к вечеру очень разболелась; она, разливши чай, попросила позволения идти ложиться спать.
– Изволь, мой друг, – сказала мать, – но не послать ли за доктором?
– Нет, maman, это ничего; я завтра буду здорова.
Она поцеловала руку матери, пошла к себе и легла. Необыкновенное утомление, вероятно последствие утренних разъездов, овладело ею; было тяжело на сердце, неизвестно почему; она долго лежала без сна, с закрытыми глазами. Более и более усталость тяготела над ней; мысли затихали, сон налетал; она забыла все; а сквозь это забвение в глубине души таилось и яснело какое-то невнятное воспоминание. Туманным покрывалом ее как кто-то обложил, и словно она спускалась тихо-тихо-тихо – и вдруг по членам пробежала дрожь:
Как будто бы пришлось свершиться чуду…«Да, как вчера, – ты здесь!.. ты вновь со мной!» –«Я вновь с тобой! тебе я верен буду;Я ждал тебя, – я призванный, я твой». –«Кто ж ты?» –«Я то, что ты искалаВ сияньи звездной высоты;Я грусть твоя средь шума бала,Я таинство твоей мечты,Чего умом не постигала,Что сердцем понимала ты.Ты, мыслей в мир несясь богатый,Его границ не перешла ль?Безвестным не была ль полна ты,И не глядела ли ты в даль?Тебе, не знающей утраты,Чего-то не было ли жаль?»Они сидят в сияньи лунном оба,И им поет сребристая струя.«Да, это ты! – живой ты встал из гроба!Возможно ли? иль сплю и брежу я?» –«Что невозможно, что возможно –Как знать земному существу?Быть может, там всё было ложно,Быть может, здесь ты наяву.Та узница людского края,Та жертва жалкой суеты,Обычая раба слепая,Та малодушная – не ты.Тебя они сковали с детства,Твой вольный спеленали ум,Лишили вечного наследства:Свободы чувств и царства дум.И под ярмом железным векаЗатих в груди святой порыв;Но в грешном теле человекаГосподень дух остался жив.Так хоть на миг же мимолетныйВспорхни ты вольною душой:Есть в прахе жизни край бесплотный,Средь мира их есть мир другой.Поймешь ты тайну вдохновений,Жизнь духа проживешь вполне;Что наяву узнает гений,Узнаешь ты, дитя, во снеИ позабудешь, что узнала;Не отравлю я дней твоих,Не подниму я покрывалаС твоих очей, в стране слепых.И там мое замолкнет слово,Моей любви исчезнет след;Меня, средь говора людского,Ты как пустой припомнишь бред.Но слетит молчанья фея,Мир заснет как тихий дом,И, молитвой пламенея,Станут звезды пред творцом.И неведомо приду яС дивным сном к тебе в тиши;Тайной силой поцелуяЦепь сниму с твоей души,Чтоб взнеслось святое пенье,И повеял фимиам,И зажглось богослуженьеВновь в тебе, безмолвный храм».<p>3</p>
