– Конечно, – отвечала Вера Владимировна голосом, созвучным с нравственной интонацией Валицкой, – но не должно судить и слишком строго: где же найти молодого человека, который бы более или менее не заслуживал подобного упрека? Потом года берут свое, и добродетельная жена может совершенно исправить легкомысленного мужа.
Валицкая бросила сбоку на свою приятельницу мгновенный взгляд, который значил: ага! – и едва заметно закусила губы.
– Я сама думала не ехать на этот бал, – сказала она, – но Ольга меня упросила; ей чрезвычайно хочется видеть молодых, для которых он дается. Она такой ребенок! танцует и забавляется, как десятилетняя. Я этим, впрочем, очень довольна. Вы знаете, что я совершенно разделяю ваши правила насчет воспитания, и должно признаться, что вы их приложили как нельзя успешнее. Cécile лучшее доказательство их справедливости.
Вера Владимировна с весьма самодовольной скромностью стала играть своим лорнетом.
– Да, я могу признаться, что мои старания не пропали: Cécile совершенно то, что я хотела из нее сделать. Ей всякая мечтательность вовсе чужда, я умела дать большой перевес ее разуму, и она никогда не будет заниматься пустыми бреднями; но, конечно, я с нее, так сказать, не спускала глаз.
– Первая обязанность матери, – заметила Валицкая, – мы должны всегда уметь читать в душе нашей дочери, чтобы предугадать всякое вредное впечатление и сберечь ее во всей детской невинности.
Между тем как маменьки так рассуждали в кабинете, их дочери разговаривали совсем иначе в Ольгиной комнате. Там сидела тоже пожилая англичанка, но все ее внимание было обращено на какое-то бесконечное одеяло, которое она вязала с незапамятных времен; притом же она, как обыкновенно все наши англичанки, едва ли понимала более двадцати русских слов, и потому Ольга, усевшись возле подруги, тотчас завела русский разговор.
– Так тебя не везут нынче вечером на бал к княгине?
– Нет, maman говорит, что я слишком устану, что мне должно беречься.
– Ты точно нынче очень бледна; что с тобою?
– Голова болит; я дурно спала. Представь, Ольга, я видела во сне того, про которого вчера у нас говорили, что он утром умер.
– Бог с тобой! да кто же это вчера утром умер?
– Сама не знаю; помнишь, говорили за чаем про кого-то.
– Ты вечно во сне видишь пустяки и разные ужасы. Ах, как жаль, что ты не едешь на бал! он дается для молодых и, говорят, будет прекрасный. На молодой будет наряд, выписанный из Парижа. А хочешь видеть мое платье?
Не дождавшись ответа, Ольга позвонила.
– Маша! покажи мое платье.
Горничная принесла прелестное воздушное платье, с талией, грациозно убранною чудесными лентами, с двойною юбкою, одна накинутая на другую, как розовый туман; платье восхитительное! Цецилия занялась им и вполне оценила его достоинство.
– Кто сшил? Madame André?
– Да, насилу согласилась; у ней заказано одиннадцать платьев к нынешнему вечеру; я до смерти боялась, что не успеет. Как досадно, что ты не едешь! Я уже почти на все танцы ангажирована; мазурку обещала князю Виктору.
– Что же князь Виктор, – спросила Цецилия вполголоса, – едет в Петербург?
Ольга потупила глаза и отвечала еще тише:
– Не знаю; может быть, поедет.
– То есть как тебе будет угодно?
– Нет, душенька, – шепнула Ольга, пожимая руку своей наперсницы, – нет еще; бог знает, что будет. Только, ради Христа, не говори никому. Maman мне строго запретила проронить слово об этом, но особливо с тобой: ты знаешь, она воображает, что тебе самой хочется идти за князя Виктора. Она не знает, что ты думаешь о другом.
Цецилия улыбнулась, и через несколько минут горничная Маша вошла с докладом:
– Цецилия Александровна! вас маменька приказали позвать; они тотчас изволят ехать.
Обе подруги сбежали вниз. Вера Владимировна уже стояла с Валицкой в зале, готовая отправиться домой; пожилые приятельницы пожали друг другу руку, молодые обнялись раза с три и наконец решились расстаться.
На лестнице своего дома Вера Владимировна встретила племянника:
– Здравствуй, Sergel куда ты?
– Я от вас, ma tante[47]; заезжал узнать о вашем здоровье, а теперь спешу к Ильичеву; мы с ним обедаем у Шевалье.
– Так я тебя не хочу задерживать; до свиданья, мой друг.
Она взошла несколько ступенек и опять остановилась:
– A propos, Serge[48], послушай!
– Что угодно, ma tante?
– Ведь ты, кажется, знаешь этого молодого человека, – как его? которого мне Ильичев вчера представил: литератор?
– Знаю, ma tante.
– Так сделай милость, привези мне его в будущую субботу, с тем чтоб он кое-что прочел; вчерашний вечер был как-то неудачен, и эта суббота будет последняя, так надо ее чем-нибудь наполнить. Настоящая епитимья!
– Очень хорошо, ma tante, я вам литератора доставлю.
– Да пожалуйста, не забудь.
– Помилуйте!
Племянник сбежал вниз; тетушка вошла к себе.
