– Я не могу судить о других по себе, – сказала она умильно, – и не в праве требовать от них моих чувств и мнений. У меня другие понятия о счастье жизни, и я бы, разумеется, в подобных обстоятельствах не задумалась ни на минуту на месте Веры Владимировны. Но я боюсь, что она в этом отношении на меня не похожа. Однако я вам искренне желаю успеха. Но для этого надо поступить чрезвычайно осторожно. Видите, я, разумеется, очень дружна с Верой Владимировной; но я на нее почти никакого влияния не имею. Надо бы нам, чтобы сделать ей ваше предложение, найти кого-нибудь, чье мнение могло бы на нее подействовать; кого-нибудь, кто бы ей внушал почтение. Дайте подумать… Да вот, чего лучше?.. только возьмется ли она?
– Кто же? – спросил Дмитрий.
– Именно княгиня Анна Сергеевна, мать князя Виктора. Ее просьба будет иметь большой вес, и можно бы почти ручаться за успех. Только трудно будет ее уговорить: вы с ней мало знакомы.
– Но вы очень знакомы, Наталья Афанасьевна. Нельзя ли вам ее попросить?
– Да, может быть, она мне в этом не откажет. Она, впрочем, очень любит устраивать свадьбы. Попробуем! Я желаю вполне оправдать ваше доверие ко мне. Хотите, я вас повезу к ней теперь же и постараюсь ее упросить?
– Наталья Афанасьевна! я вам невыразимо благодарен. Какие вы добрые!
– Я всегда душевно рада оказать услугу моим друзьям, – сказала она, – особенно такую важную услугу. Дело идет о вашем счастии; я употреблю все старания.
Она позвонила; человек вошел.
– Карету через десять минут, – приказала Наталья Афанасьевна.
– Подождите меня здесь, – продолжала она, обращаясь к Ивачинскому, – я тотчас буду готова.
В самом деле, она через очень короткое время воротилась одетая и в шляпке, а карету подали так скоро, что можно было бы угадать, что она уже стояла заложенная. Валицкая и Дмитрий сели в нее и поехали к княгине Анне Сергеевне.
На дороге Наталья Афанасьевна, прислонясь в угол кареты, молчала или отвечала рассеянно на слова Ивачинского. Мысль, вследствие которой она уже теперь действовала, лежала еще в ней полутемная и неразвитая. Это был внезапный проблеск, одно из тех гениальных внушений, которые никогда не обманывают, как бы они неестественны и странны ни казались: веришь в успех, не видя еще возможности, не понимая еще исполнения. Теперь она обдумывала все, уясняла все подробности, приготовляла мысленно всю сцену и все более понимала, что дело пойдет на лад, что невероятное сбудется, что случай не изменит, что никакое обстоятельство, никакая песчинка не помешает удаче. Эта удача висела только на волоске, могла рушиться от одного слова; но Валицкая предчувствовала, что волосок не оборвется, что слово не скажется. Это было чутье интриганки, похожее на ясновиденье великого человека.
Они доехали, о них доложили, их приняли. Старуха княгиня была очень занята осмотром и выбором новых материй на платья. Но ради Валицкой она прекратила свои глубокомысленные толки и рассуждения с французской мамзелью, которая раскладывала перед ней свой заманчивый товар, и, отсылая ее, приказала прийти с ним вечером, чтобы можно было судить об эффекте материй при свечах. Потом она обратилась с приветом к Наталье Афанасьевне.
– Княгиня! – начала эта последняя. – Зная, до какой степени вы добры, я позволила себе привезти к вам молодого человека, счастию которого вы можете содействовать. Я была вперед уверена, что вы не откажетесь.
– Очень рада, – пробормотала княгиня, еще не понимая и не узнавая Ивачинского.
– Дмитрий Андреевич Ивачинский, – сказала Валицкая, его представляя. – Вы его встречали в свете.
– Очень рада, – повторила спесиво княгиня.
– Позвольте мне войти с вами в ваш кабинет, – продолжала Наталья Афанасьевна, – я вам причину нашего приезда объясню в пять минут, Я знаю, что вы всегда рады случаю сделать доброе дело. Побудьте здесь покамест, Дмитрий Андреевич.
Она пошла в кабинет с княгиней, которая, по правде, вовсе не была так падка к добрым делам и услугам, как уверяла Валицкая; но таким уверениям и убеждениям очень трудно противоречить; княгине же это было еще труднее.
Княгиня Анна Сергеевна, бог весть по какому откровению, догадываясь как-то, что для того, чтобы быть женщиной совершенной, следует к богатству еще прибавить нечто другое; между тем, презирая глубоко умственные способности и таланты, которые ей всегда казались признаками плебейства, давно потеряв свое прежнее преимущество – красоту; понимая опять-таки, что в ее лета уже не великая добродетель быть добродетельной, – решилась под старость быть доброй; это неимоверно стоило ее эгоистической натуре; но она упорствовала и в самом деле прослыла наконец доброй до невозможности. Воспользовавшись этим, Валицкой было очень легко ее уговорить, хотя княгиня сначала и не слишком понимала, зачем ей брать такое участие в этом Ивачинском и ехать сватать его. Но Наталья Афанасьевна была мастерица в таких случаях: она, наедине с княгиней, ей все дело превосходно объяснила и растолковала.
