– Я так и полагала, – сказала княгиня, – и была уверена, что вы не будете противиться этой взаимной любви. Итак, вы соглашаетесь?
– Княгиня, – отвечала Вера Владимировна, уступая очень естественному искушению воспользоваться благоприятной минутой, которая ей позволяла быть безнаказанно женщиной великодушной и стоической, – я не думала о богатстве для Цецилии; я только желала ей найти мужа с душевными достоинствами и с теплым сердцем, человека благородного в истинном смысле этого слова. Мои желания исполнились; бог услышал мою молитву!
– Итак, – повершила опять княгиня, – я могу ехать домой с удовлетворительным ответом? Вы соглашаетесь?
– Соглашаюсь с искренней радостью, – подтвердила Вера Владимировна, – я для моей дочери лучшего мужа желать не могла. Я знаю, что она будет счастлива.
– Конечно, – молвила княгиня, – вы совершенно правы. Счастье ведь не в деньгах.
«Разве она сына хочет лишить наследства?» – подумала испуганная Вера Владимировна.
– Любовь все переносит, – продолжала княгиня, прибегнув опять к своей золотой табакерке, – ваша Цецилия с радостью пожертвует пустым излишеством и некоторыми маловажными привычками. Вы так прекрасно умели развить ее рассудок; ее будет удовлетворять и умеренная доля.
«Это что? это что?.. – думала бедная Вера Владимировна. – Господи! что это значит?.. Уж не затеяла ли и она сама идти опять замуж? имение-то ведь все ее…»
Она взглянула на княгиню. Трудно было сделать такое предположение.
– Итак, – сказала княгиня, вставая, – я поеду домой утешить молодого человека, который ожидает ответа с нетерпением. Я за него очень рада; он меня давеча так умолял, что я не могла ему отказать взяться поговорить вам о его предложении, хотя мне это сперва и показалось не совсем кстати. Ну, слава богу! дело с концом, А он, бедный, боялся отказа. Но я знала, что вы согласитесь, вы такая добрая мать. Да он, кажется, и человек очень порядочный; у него хорошие знакомства; он может вступить в какую-нибудь выгодную службу, найдет протекцию и выйдет в люди. Я скажу Виктору, чтобы он об нем похлопотал. Ну, так прощайте же.
Вера Владимировна уже ровно ничего не понимала. «Так это и вовсе не князь Виктор? – спрашивала она себя внутренне с отчаянием. – Да кто же он такой?..»
А нельзя было осведомиться об имени человека, за которого она согласилась отдать дочь.
Она, смущенная, искала возможности спасения и не находила; в ее голове все перепуталось. Ей мелькнуло, однако, будто бы средство, и она за него ухватилась с жадностью погибающего.
– Позвольте, княгиня, – вымолвила она, – не слишком ли мы в этом поторопились? Я должна поговорить серьезно с Цецилией.
– Вам ее любовь известна, – отвечала княгиня, – ее и спрашивать нечего.
– Разумеется… но все-таки… этот шаг так важен, что надо молодой девушке его совершенно обдумать; так легко ошибиться!
– Вы сейчас же говорили, что вы для Цецилии лучшего мужа желать не могли.
– Разумеется… я уверена… однако… позвольте мне ее спросить…
Несчастная Вера Владимировна совершенно терялась.
– Извольте, – сказала княгиня, – поговорите с ней, хотя мне это кажется и вовсе ненужным. Она, верно, будет готова идти за человека, которого любит. Прощайте же.
Вера Владимировна была спасена: с Цецилией она могла справиться, она могла проведать ее тайну, запретить ей думать об этом человеке без состояния, истребить эту глупую любовь и найти какой-нибудь предлог, какую-нибудь отговорку, чтоб отказать. Она, конечно, была предобрая мать, она всегда была готова исполнять прихоти и желания своей дочери; но тут уж дело шло о другом, тут уж было не до шутки.
Все это быстро смекая, она, несколько ободренная, провожала княгиню.
Гениальный план Валицкой не удался, дело было для нее проиграно, несмотря на ее твердую веру в успех. Чтоб эта вера ее не обманула, надо было теперь вступиться какому-нибудь вовсе постороннему, непредвиденному обстоятельству.
Обстоятельство явилось.
Иначе и быть не могло! Наполеон не погиб от адской машины, потому что женщине вздумалось надеть другую шаль.
Валицкая в эту минуту имела также свою звезду. Княгиня, сопровождаемая Верой Владимировной, шла к двери. Эта дверь отворилась, и Цецилия вошла в бурнусе и шляпке, готовая ехать с матерью.
– Да вот и она сама! – воскликнула княгиня. – Мы ее сейчас же спросим. Послушай, ma chère enfant[60], Ивачинский просит твоей руки, мать твоя согласна; хочешь ли ты идти за него?
Цецилия вспыхнула, побледнела опять и сказала в радостном смущении:
– Если маменька согласна, я буду счастлива!
– Вот видите, – подхватила княгиня, – я была права. Бедные дети! Ну, теперь все хорошо; я ему сейчас пошлю сказать.
Вера Владимировна не могла говорить, не могла почти уж и понимать.
Дверь снова отворилась. Валицкая с Ольгой явилась как призванная в эту решительную минуту. Ее инстинкт руководствовал ею так же верно, как чутье ворона ему указывает путь к трупу.
Она, едва входя, была уже совершенно спокойна: она успела взглянуть и отгадать.
– Поздравьте Цецилию, – сказала ей княгиня, – она невеста Ивачинского.
