Энтони Пассингтон, действующий вельграндмастер Великой гильдии телеграфистов, под аплодисменты подошел к столу для хозяев пиршества, за которым уже сидели Сэди и ее мать, раскрашенная усохшая слива. Затем все встали, и каноник Вильберт произнес нараспев молитву, которая, словно какой-нибудь нудный гильдейский гимн, обретала второе дыхание всякий раз, когда казалось, что конец близок. В конце концов, когда живешь вот так, приходится за многое благодарить Бога. Долгое время я стоял, опустив голову и сложив ладони. Затем рискнул поднять глаза и увидел, что все остальные смотрят в верхнюю часть шатра. Для меня стало интересным открытием, что члены Великой гильдии богачей не опускали глаз, а смотрели прямо на Бога, когда молились ему. В конце концов, они были почти равны.
Анна Уинтерс – то немногое, что я мог разглядеть через два стола и пышный букет в вазе прямо передо мной, – стояла, как и все остальные. За моим длинным столом, чуть дальше, были Боудли-Смарты. Джордж сказал правду. Они и впрямь казались одиозными и уродливыми. Лицо мужчины напоминало заостренную крысиную морду. Одежда на нем и его румяной супруге сидела как с чужого плеча, а ведь на любом другом госте наряд казался ладным, как бутон… Голос каноника взвился, выдавая очередную конвульсию прилагательных, ненадолго умолк и зазвучал вновь. Анна – как я заметил, выглядывая из-за огромной цветочной композиции посреди стола, чтобы лучше ее рассмотреть, – все еще таращилась вверх. Если я наклонял шею и слегка прищуривался, ее лицо становилось одним из цветов в букете, хотя и более совершенным. Анна Уинтерс – Аннализа – как цветок. Я бы мог схватить ее, сорвать, укротить. Но все в ней, даже ее лицо, ее бледная простая красота среди размытых лепестков, как будто стремилось прочь от меня. Воздух на мгновение замерцал. Она почти пропала. Превратилась в дыру в моем поле зрения.
От выпивки и надежд голова моя шипела, словно бокал игристого вина. Проклятая ваза с цветами. Не знаю, издал ли я тихий стон, но на последнем «аминь» почувствовал, что вышмастер Джордж и несколько ближайших гостей покосились в мою сторону. Люди начали садиться. Слуги подавали первое блюдо сидевшим за главным столом. Я постоял еще мгновение в надежде, что смогу получше разглядеть Анну. Но цветы по-прежнему мешали. Я небрежно наклонился вперед, чтобы подвинуть ветку папоротника. Но когда моя рука потянулась через стол, я увидел, что мои пальцы превратились в дым, стали почти невидимыми. Я вскрикнул, и ваза с цветами, хотя я был уверен, что еще не прикоснулся к ней, взорвалась – во все стороны полетели осколки и стебли. Потом то ли я начал тонуть, то ли стол – подниматься, вода растеклась повсюду, и белая скатерть куда-то поползла.
Я лежал на полу, окруженный столовыми приборами, и надо мной маячили лица, однако лишь вышмастер Джордж проявил некоторую озабоченность моим благополучием. Остальные, когда я, покачиваясь, поднялся, протестуя, что даже не притронулся к вазе, пока слуги мыли, убирали и заново накрывали на стол, смотрели на меня с явным отвращением. Затем передо мной водрузили новую, еще более крупную композицию из цветов, еще более эффектно закрывшую мне вид на Анну. «Очередной-найденыш-Сэди». Шепот смешался со звоном сервировочных щипцов. Кивки и улыбки. Цветы пульсировали, как лица; лица были как цветы, как оранжерейные цветы госпожи Саммертон – Мисси, к которой мне никогда не следовало приходить. Очередной найденыш Сэди. Конечно. Это про меня.
Так началась одна из худших ночей в моей жизни. Может показаться, что опростоволоситься на публике – ерунда по сравнению со скорбью об умерших, безрадостной жутью бедности, физическими муками. Но даже уличные псы не терпят, когда над ними смеются и выставляют в дурацком свете. Первое блюдо состояло из перепелиных яиц, и я, сидя в промокшей одежде, растерянно попытался выковырять съедобную часть хвостиком одной из многочисленных ложек. Поднял глаза, услышав возобновившееся хихиканье, и увидел, что другие гости чистят скорлупу пальцами и кладут яйцо в рот целиком. После этого – и после того, как я уронил злосчастную ложку и наклонился, чтобы ее поднять, хотя это следовало предоставить горничной, – вышмастер Джордж сделал все возможное, чтобы предвосхитить мои проблемы, тихонько бормоча инструкции. Но к тому моменту было уже поздно. Я вновь и вновь осознавал с прибытием каждого нового блюда, что люди за моим и соседними столами куда больше заинтересованы в том, как я с ним справлюсь, чем в том, чтобы поесть самим.
