Я услышал рокот, земля сделалась мягкой и податливой. Я посмотрел вниз и увидел песок в клочьях пены.
Здесь.
В тусклом свете все сделалось зыбким, изменчивым. Она стояла в волнах, обнаженная. Я наконец-то понял, как следует толковать бледность кожи, изящество черт лица, магию желаньки. Сэди была Анной Уинтерс, Аннализой, облаченной в золотисто-серую дымку и восстающей, словно богиня, из туманного моря. Задыхаясь от вожделения, я вошел в воду и побрел к ней.
– Ну что, мастер Роберт? Стоила ли я того, чтобы за мной гнаться?
Однако голос по-прежнему принадлежал Сэди, а мокрые волосы были обесцвечены перекисью. Я наткнулся на нее, все еще в глубине души ожидая ощутить грезу, дым, но вместо этого, когда она вздрогнула и мы обнялись, обнаружил холодную реальность плоти. Нахлынула волна. Сэди с видом знатока расстегнула мои пуговицы. Мы поцеловались. Я хотел ее в тот миг, но волны оказались слишком сильными и было трудно удержать равновесие. Мы упали в ледяную пену и дотащились до песка, где я стянул с себя остатки промокшей одежды. Мы занялись любовью. Сэди получила свой миг наслаждения. Я, ощущая коленями жесткий мокрый песок, получил свой. Рухнул на спину. Накатила волна побольше. Мы посмотрели друг на друга, рассмеялись и поднялись на ноги.
– Думаю, оно того стоило, – сказала Сэди, присев на корточки, чтобы смыть песок с ягодиц. Туман рассеивался так же быстро, как появился. Ее платье распростерлось чуть выше в волнах прилива, вздымаясь и поблескивая, как огромная медуза. Теперь Сэди выглядела другой – приземленной, человечной, со змеящимися по испещренной синими пятнами коже прядями волос и прилипшими водорослями. – Ты не был поспешен – мы, девушки, такое весьма ценим. Это, поверь мне, редкость.
Я улыбался, слушая болтовню Сэди. В том смысле, который она имела в виду, я и впрямь был деликатным любовником, хотя проститутки с Докси-стрит жаловались, если ты чрезмерно задерживался у них меж бедер. Меня неизменно влекли краткие моменты после близости – и Сэди ничем не отличалась от уличных тружениц, когда разговаривала со мной и умывалась почти столь же буднично; ее соски посинели, кожа на животе сморщилась, а на бедрах проступили бугры, напоминающие апельсиновую корку. Возможно, такова истина. Возможно, все люди, по сути, одинаковы.
– Почему ты так смотришь? – Она откинула мокрую прядь волос со щеки. – У меня что, морская звезда к спине прилипла?
Я поцеловал ее в холодный лоб.
– Ты прекрасна такая, какая есть. Не нужно притворяться кем-то другим.
– Что ж…
В кои-то веки Сэди не знала, что сказать. Горизонт трепетал узкой полоской света.
Я отправился на поиски своей одежды.
– Доброе утро, гражданин!
В первосменник после возвращения из Солтфлитби я впервые услышал это приветствие – произнесенное непринужденным тоном, без иронии и пафоса, обычно свойственного членам Народного альянса, – когда один рабочий обратился к другому через улицу. Груз моих забот, а с ним и вес моей сумки как будто уменьшились, и я пошел дальше, насвистывая мелодию, название которой забылось, навстречу Черной Люси, Блиссенхоку и всем пустым колонкам свежего выпуска «Новой зари». Возможно, этим летом Третий индустриальный век и впрямь закончится. Никто толком не знал, как происходят подобные изменения, поскольку они случались с интервалом по меньшей мере в столетие, а исторические хроники были невнятными. Ребенком я представлял себе, что вельгильдейцы выглянут из окон, вдохнут утренний воздух и решат, что пришла пора обновить слой краски, покрывающий Англию… Я знал, что Первый индустриальный век начался с казни последнего короля, Второй – с какой-то масштабной и сложной реорганизации гильдий, и что начало Третьего было ознаменовано триумфальной выставкой на Краю Света. Но как? Почему? Даже на страницах «Гилд Таймс», не говоря уже о «Новой заре», не было единого мнения.
– Доброе утро, гражданин!
