Я уставился на фасад, покрытый штукатуркой с каменной крошкой, и окно комнаты Анны на третьем этаже. Я заходил так далеко и раньше, но раз уж грядут перемены, пора сделать еще один шаг. И все же я понятия не имел, как поступлю, что ей скажу, когда распахнул зеленые деревянные ворота и дернул за шнурок звонка рядом с ее именем. Задребезжало на сильном ветру незакрепленное синее стекло входной двери. Затем она приоткрылась, и на меня уставилась соседка в протертых до дыр тапочках, кутаясь в некогда дорогую шаль.
– Вы не тот гильдеец, который…
– Прошу прощения?
– О… – Она отмахнулась. – Просто кое-кто спрашивал об Анне. Ее все равно нет дома. Поищите в ассоциации за углом.
Ассоциация оказалась дешевой пристройкой к уродливой церкви. На доске объявлений перед входом развевались афиши отмененных любительских концертов и вечеров, посвященных игре в вист, а внутри было душно и темно. Какое-то время я почти ничего не видел, но в конце концов разглядел, что там сколачивают и разрисовывают транспаранты. И Джордж был повсюду, подбадривая и надзирая за странной смесью гильдейских вдов, вышмастеров на пенсии, их шепелявящих дочерей и сыновей. При встрече он восторженно меня приобнял и тотчас же отправил шлифовать грозящие занозами края квадратных фанерных заготовок. Я озирался в сумеречной суете, искал Анну. Я все еще не знал, стоит ли радоваться или впадать в уныние из-за того, что люди, которые даже из кружек со сбитой эмалью пьют чай, оттопырив мизинец, тоже хотят для Англии перемен. Разве мог у нас быть общий Новый век? С воплощенными мечтами Джорджа о вручную расписанных тканях, мастерски сделанных комодах, народных танцах на деревенской лужайке? Так или иначе, я отыскал Анну в уголке, возле кое-как сколоченной сцены, где она усердно шила цветное знамя, соединяя струящиеся с колен полосы ткани. Даже в этом невзрачном месте, где двери хлопали на ветру, а люди натыкались друг на друга, изображая, что заняты неотложными делами, на нее из-за спины, из окошка с проволочной сеткой, падал иной свет. Нездешний, холодный, геральдический. Игла нырнула и вынырнула. Блестящая нить и волосы Анны были того же цвета, что и золото на ткани. Я ощутил приятную боль в груди, полируя грубое дерево. Мог бы целую вечность заниматься этой милой ерундой и наблюдать. Это, подумал я, подлинная Анна Уинтерс. Она – лицо в окне промчавшегося поезда. Она – голос, раздающийся в комнате рядом, где нет ни души. В ней таится множество загадок, и даже когда стоишь рядом или, притаившись за грохочущими мусорными баками, таращишься в окно ее комнаты, секрет остается секретом.
Она подняла глаза, скорчила досадливую гримасу и поманила меня.
– Ты не мог бы мне помочь, Робби?
Знамя, сшитое из множества полос, было тонким и скользким. Оно взвивалось от горячих сквозняков, которые проникали в зал всякий раз, когда кто-то открывал двери.
– Подержи, пока я завяжу узел.
Рисунок оказался сложным, его трудно было разглядеть среди складок.
– С этим материалом так сложно работать, даже когда основная часть уже готова.
– Это все ты сделала?
Она слегка кивнула, на лице отразились разом насмешка и всезнайство. «А кто же еще, Робби». В конце концов, она была Анной Уинтерс, способной преуспеть в чем угодно, от игры на фортепиано и танцев до этого, и все же никогда не кичилась своими достижениями. Снаружи продолжалась песчаная буря. Но мы с ней был в самом центре, где царила тишина. От изящных рук Анны по чудесной ткани разливалось спокойствие.
– Ты был у Мисси?
Я посмотрел на нее чуть более настороженно.
– Как ты догадалась?
– Цветок. – Ее пальцы коснулись моего лацкана, и я увидел, что роза мистрис Саммертон покрыта искрящейся росой из машинного льда. – Но я рада, что ты навестил ее сегодня. Она сидит там совсем одна – и, кстати, за такие слова мне бы здорово от нее влетело. Мне следовало бы ездить туда чаще. Совесть мучает, что я так не поступаю. – Она понизила голос, когда Джордж промчался мимо, проверяя, как идут дела. – Но ты же понимаешь, мне трудно.
Анна, объятая умиротворяющим сиянием, продолжала трудиться. Ткань скользила в моих пальцах. Игла взмыла ввысь и вонзилась снова.
– Вроде бы понимаю, – проговорил я в конце концов.
– Что понимаешь? – Она подняла на меня взгляд; качнулись серебряные серьги-подвески.
– Почему ты живешь так, как живешь.
