Дверь в нашу типографию висела под странным углом. Я замер, но затем с облегчением услышал голос Сола. Однако в сером свете и дыму подвал выглядел почти неузнаваемым. Вонь разлитых растворителей. Влажные потеки эфирированных чернил на стенах и потолке.
– Сол? Сол? С тобой все в порядке?
– Я в порядке, Робби. Я-то в порядке…
Я пробрался сквозь беспорядок и увидел смутные очертания его лица за тем, что осталось от Черной Люси. Мод была рядом – свернулась калачиком и всхлипывала, засунув руки между ног. Она съежилась и тихонько вскрикнула, когда увидела меня.
– Все в порядке. – Сол погладил ее по волосам. – Это всего лишь Робби.
Мод выжила, но ее ребенок – нет. Выжил и вышмастер Джордж, хотя я лишь некоторое время спустя узнал, что с ним случилось в День бабочек. Усталый дряхлый Третий век ковылял дальше, черствый, злой и страдающий артритом, и было сделано много бессмысленных заявлений. После долгого раннего лета надежд и приготовлений в том году рано наступила осень. Она прокралась в Лондон, как старая псина, запущенная и вонючая, в колтунах, пропитавшихся грязью и кровью, истлевшими надеждами, мерзостью болезней.
Физическая сила или моральная? Спор утратил всякий смысл. Идея благотворных изменений в обществе была хрупкой, пылкой мечтой летней ночи, растаявшей с приходом нового дня, чей безжалостный свет вызывает боль и холодный пот. Мы перенесли то немногое, что осталось от типографии, в сарай за скотобойней, но больше не называли газету «Новой зарей». На самом деле у нее не было определенного названия, и это вообще была не газета, а пестрая и нерегулярно издаваемая серия однополосных разглагольствований, призывов к борьбе, инструкций о том, как сделать оружие из обычных бытовых материалов и приспособлений, доступных почти любому гильдейцу. Парафин в бутылке, заткнутой тряпкой. Заточенный шип лестничных перил. Простые заклинания, способные испортить какой-нибудь механизм. Сол с огромным удовольствием рисовал иллюстрации. Мы переехали из наших комнат на верхнем этаже доходного дома на Трипп-стрит в жилье поменьше, недалеко, не столько из-за страха, сколько потому, что Мод, которую все еще мучили боли, оказалась не в состоянии содержать ясли, да и в любом случае в Ашингтоне теперь было трудно вести такое дело; все женщины сидели дома. На этот раз Сол не потрудился изобразить на выкрашенных зеленой свинцовой краской стенах фризы с видами сельской местности. Большую часть времени он отсутствовал по делам, о которых ни я, ни Мод ничего не знали.
Узнав, что Джордж в безопасности, я выкинул из головы его, Анну и весь чопорный Уэстерли. Я вспомнил его нелепую выходку на фонтанах Преттлуэлла – призыв к оружию, чтобы делать гобелены получше и стулья ручной работы. Неудивительно, что на человека с таким выговором накинулись простые гильдейцы, объект его восхищения. И Джордж сберег свою шкуру – весьма типично для таких, как он. И Анна, Аннализа, Анна Уинтерс, кем бы и чем она ни была… то, что я узрел, когда ее вопль раздался в моей голове, перекрывая рев толпы, было чуждым, невозможным, странным. Нынешний век – средоточие фальши, и она была ее частью. Что касается Сэди, ее гильдии, ее отца-вельграндмастера, их огромных особняков и этого нелепого брака, то чары больше на меня не действовали. Все они были по-своему ответственны за черных коней, сверкающие сабли, крики и лица утопленников. Она даже написала мне раз или два, но я лишь скользнул взглядом по смехотворно длинным телеграммам, которые были по карману только ей. Они были полны восклицательных знаков и подчеркиваний – такое я привык ожидать от подобных Сэди, – а также привычными благовидными заявлениями, дескать, потрясена и совершенно невиновна.
Тысячи плакатов с Двенадцатью требованиями соскользнули со стен и сгнили в сточных канавах. Но над улицами и домами телеграфы по-прежнему горели желчным светом. Нынешний век был словно больной при смерти, который веселеет и пускается в пляс, хотя жизнь покидает его. Скелет, каркас или нечто иное, поддерживавшее эту страну в рабочем состоянии, жутким образом проглядывало сквозь истончившуюся плоть, под которой некогда скрывалось целиком, однако уродливая мощь осталась прежней. Я возненавидел деньги больше всего на свете. Казалось, деньги – как их наличие, так и их отсутствие – лежали в основе того, что следовало винить в неправильности Нынешнего века. Какая-нибудь гильдмистрис могла так исхудать, что края фартука сойдутся на спине, превратиться в тролля и встретить жуткую смерть, но ужас бедности и возносящие над толпой привилегии богатства никуда не девались. Я снова подумал о тех стремящихся в бесконечность расчетах, которые мельком увидел внутри числобусов в Уолкот-хаусе. Что-то было не так, что-то в Нынешнем веке, не желавшем закончиться, было настолько лживым, что у меня чесались кулаки, я хотел драться, но был слаб, слаб, слаб…
